За спиной Норин коротко и красноречиво кашлянула Бетти. Между ними возникали частые споры: насколько глубоко в то, что не касалось работы непосредственно, стоило пускать посторонних. Джойс предпочитала выстраивать непреодолимую стену. Её семья — родители и младшая сестра — были категорически против всякой публичности, они вели обычные, отделенные от кинематографа и окружающей его тусовки, жизни, настаивали на том, чтобы оставаться вне фокуса внимания, и Норин полностью их в этом мнении поддерживала. То же во многом касалось и Марко, но его фигура — сама по себе и в контексте Норин — вызывала больший резонанс, чем семья. Бетти настаивала на дозированной открытости. Она уверяла, что чем больше Джойс скрывала Манкузо, тем любопытнее к нему становились журналисты, и тем нелепее слухи распускали: обвиняли её в корысти, расчетливости, изменах, приписывали им тайные венчания, подписания брачных договоров и расставания. Это происходило из-за голодной неудовлетворенности в деталях, поясняла публицист, и стоило вынести напоказ немного безопасных крупиц информации, как давление ослабилось бы. Но Джойс упрямо считала, что личному следовало оставаться личным.
Потому она холодно осклабилась репортерше и с натиском предложила:
— Давайте вернемся к прежней теме.
Сзади послышалось недовольное сопение. Журналистка расстроенно наморщила нос. Норин оглянулась. Главный вход в Ковент-Гарден был уже совсем рядом, за ним — тепло, вино и аппетитные закуски. Ей хотелось поскорее попасть внутрь, или и вовсе оказаться сейчас в теплой мягкой постели, пахнущей смягчающим кондиционером для стирки и тырсовой отдушкой дезодоранта Марко.
Он позвонил ей несколько часов назад и настоял на встрече. Норин прилетела в Лондон в начале месяца, но так активно была занята в интервью, фотосессиях и деловых встречах, что виделась с Марко всего один раз и вскользь. Он говорил, что соскучился и просил приехать после мероприятия, когда бы оно ни закончилось, обещал собственноручно приготовить стейк, а на десерт припас бутылку отличного амаретто. Говорил, что освободил весь понедельник и надеялся провести его с Норин. План ей нравился.
Сам Марко Манкузо ей нравился.
В нем было много противоречивого. Он был итальянцем, но разговаривал спокойно и тихо, почти не дополняя речь мимикой и движениями рук. Был физиком по образованию, но банкиром по профессии. Мог казаться сухим и черствым, привыкшим командовать и не утруждающим себя тем, чтобы считаться с посторонними, но был своеобразно веселым, учтивым и молчаливо внимательным к желаниям окружающих его людей. Достиг многого, но кичился этим крайне редко; много лет жил между Монако и Лондоном, но не знал французского и по-английски говорил с сильным акцентом. Был равнодушным к кинематографу в целом и деятельности Норин в частности, редко смотрел фильмы и не видел ни одного с участием Джойс. Он соглашался с мнением многих, что она талантливая актриса, но самостоятельно в этом убеждаться не спешил. Марко объяснял это так:
— Во-первых, это просто не мой вид искусства.
Он любил фотографию и живопись — коллекционировать, не создавать.
— Во-вторых, если бы ты была хирургической медсестрой, то воспринимала бы проще моё нежелание знать, как именно на работе ты помогаешь разрезать людей и переворачивать внутри них органы.
Такое сравнение, вообще весь подход к настолько масштабной составляющей самой Норин расстраивал её, и это огорчение провоцировало постоянные едва сдерживаемые или порой выплескиваемые обиды. Но в то же время Марко Манкузо был галантным и обходительным, предупреждающим желания и создающим романтическую сказку; он был надменным и одновременно лежал у ног Норин, игнорируя её интересы, не разделяя вкусы, но окутывая заботой, страстью и обожанием.
Даже их знакомство было противоречивым. Под конец мая 2012-го года, когда Канны уже неделю лихорадило кинофестивалем, Норин и Бетти сидели на летней площадке ресторана, обсуждая работу и провожая взглядами сизый столбик дыма, поднимающийся от сигареты в небо. Марко в одиночестве поглощал поздний завтрак и из-за столика у окна наблюдал за курящей снаружи Джойс. Он заказал для заинтересовавшей его девушки и её спутницы бутылку белого вина и тарелку из нескольких видов козьего сыра, а когда Норин приняла у официанта этот комплимент и в благодарность улыбнулась Марко, он подошел к их столику и его первыми словами ей были:
— Знаете ли Вы, что в некоторых регионах Италии небольшие банки до сих пор выдают кредиты под залог пармезана?
