Было что-то в Джойс, пробуждающее в нём юношеское волнение, отменяющее его опыт, лишающее все его уловки сил, отбирающее у него полную власть над ситуацией. С Джойс было сложно — он не был в состоянии прочитать её как других, как ту же Эффи. Он не различал неподдельной радости и напускного восторга, он не мог рассмотреть в янтарности её глаз или движениях тонких холодных пальцев подсказки. И оттого с Джойс было так интересно как ни с кем другим, как не было с Эффи, насколько бы близко та его к себе не подпускала, насколько бы чутко не прислушивалась к нему. Норин была своеобразной, неподатливой при всей своей наружной досягаемости, а ещё была актрисой, с мнением которой мог считаться Дермот Кэссиди, а в противовес этой переполненной чаше весов был единственный, но тяжелый аргумент — она была чужая. Том не мог пустить в ход своё очарование. И не только потому что Норин казалась весьма невосприимчивой к нему, сколько потому что состояла в отношениях с другим — и каким бы ни мог оказаться исход попытки её очаровать, Хиддлстон не мог переступить через намертво вросший в него принцип. И всё же он приехал в «Импро Студио».
Показывали осовремененную и возведенную в какую-то абсурдную степень злободневности комедию «Как вам это понравится». Вместо французского герцогства события происходили в созданной потомственными итальянцами пиццерии, вместо борьбы за трон и земли были распри за управление бизнесом, вместо любовных перипетий — борьба за клиентов, чаевые, подписчиков в социальных сетях и расположение дядюшки; вместо леса и пастухов — латино-американский район и его колоритные жители; вместо раскаяния — судебный иск. Норин грозилась, что Тому захочется сжечь заведение за перевирание Шекспира, и поначалу в нём и вправду вращалось острое неприятие, но к завершению первого акта он растворился в происходящем, а по окончанию пьесы искренне сообщил Норин:
— Это было странно, дико и бесконечно далеко от оригинала, но мне понравилось. Спасибо!
Джойс блеснула довольной улыбкой. В общем потоке они вышли из театра и оказались на улице. Воздух уже остыл, пыль и гарь оседали, уступая место свежести; музыка в заведениях и голоса их посетителей стали громче, очереди поредели и вместо них возникли разрозненные компании нетрезвых курильщиков. Перевалило за полночь, а в Торонто и вовсе был четвертый час утра, и Том, настроенный на торонтское время, едва сдерживаясь, чтобы не зевнуть, спросил:
— Откуда знаешь это место?
— Я регулярно ходила в «Импро», когда была студенткой.
— Играла?
— Нет, только смотрела.
Ему следовало свернуть разговор, сослаться на поздний час, на разницу во времени и уехать, Том понимал это где-то на задворках своего уставшего сонливого сознания, но поступил иначе.
— Мне кажется, или та кофейня ещё открыта? — он выкинул руку вперед и указал на светящуюся вывеску. Норин кивнула и ответила:
— Тебе не кажется — заведение круглосуточное.
— Выпьем кофе?
Он купил им два больших стакана капучино и обнаружившийся в витринном холодильнике последний кусочек чизкейка, они на ходу выковыривали пирог из картонной упаковки пластиковыми вилками и разговаривали о театре, Шекспире, аплодисментах, репетициях, страхе публики и фобиях. Они говорили наперебой, заканчивали предложения друг друга, смеялись, толкали друг друга в плечо — словно были друзьями и их дружбе было много наполненных постоянным теплым общением лет. Том ощущал легкое пьяное головокружение, он отчаянно нуждался в сне, но не мог заставить себя оборвать этот вечер. Он без промедления согласился, когда Норин произнесла:
— В конце этой улицы есть тропа, ведущая наверх к парку возле Гриффитской обсерватории. Сама обсерватория уже закрыта, но оттуда открывается умопомрачительный вид на ночной Лос-Анджелес. Давай растрясем этот поздний ужин?
И они поднялись на холм. Тропинка была песчаной, ухабистой и неосвещенной, им приходилось подсвечивать дорогу фонариками на мобильных телефонах. В кустах и за деревьями выплясывали тени, мелкие зверьки и птицы разбегались от них в стороны, хрустя сухими ветками и хлопая крыльями; Том подсовывал телефон под подбородок, искривляя светом своё лицо, и зловещим голосом рассказывал истории о зомби, которые придумывал просто на ходу, а Норин заливисто хохотала и подыгрывала, пугаясь и комично округляя в притворном ужасе глаза. Они остановились и сели просто на траву там, где панораму города уже не заслоняли кроны деревьев. Лос-Анджелес раскинулся перед ними бескрайним мерцающим океаном огоньков. Зелено-красные точки светофоров, желтые линии освещенных фонарями улиц, светящиеся белым окна и синеватые блики фар — всё это подсвечивало тяжелое черное небо и словно отталкивало ввысь, словно отказывалось принимать монохромные правила ночи.
