Джойс просунула руку под резинку шорт Хиддлстона и там, под потяжелевшей от холодной влаги тканью нащупала твердый, налитый горячей кровью и желанием член. Она обхватила его пальцами, и Том судорожно и хрипло выдохнул. Его жадные руки, стискивая, почти царапая, комкая и оттягивая мокрую рубаху, блуждали по её телу. Он накрыл ладонью её грудь и мягко сжал, он выстраивал дорожку из горячих поцелуев вокруг её шеи и вдоль ключиц, он прикусывал её кожу, слизывал с неё влагу и следы собственных зубов. Норин поглаживала его член, следуя вдоль рельефной линии вздувшейся вены от шелковисто-гладкой головки до спутанного комка волос на холодном после купания лобке, она подхватывала в ладонь отвердевшие, пылающие жаром яички, и Том дышал всё громче, всё надрывнее, а затем прорычал:
— Джойс, полегче. Я сейчас кончу.
Она выбралась из его шорт и опустила руки на его голый торс, заскользила ими по его бокам и животу, по твердой, поросшей редкими завившимися волосами, груди, обняла ладонями его длинную гибкую шею. Запустила руки в волосы на затылке и, потянув, заставила с хриплым вздохом откинуть голову. Приподнявшись над песком, Норин поцеловала его подбородок, прочертила языком линию вдоль челюсти, поцеловала острую скулу и, дотянувшись до уха, прошептала:
— Пообещай, что сейчас не будешь со мной джентльменом.
Том засмеялся и ответил:
— Обещаю.
Он качнул головой, стряхивая руки Норин, и обрушился на неё долгим, крепким поцелуем. Пробравшись под сорочку, он провел пальцами по животу, заставляя её безотчетно прогнуться навстречу прикосновению. Его рука легко скользнула по коже вверх, подхватывая ладонью грудь и мягко переминая её, а затем спустилась и легла на тонкую шелковую ткань трусиков. Джойс довольно улыбнулась и развела ноги в стороны, приглашая Тома быть смелее. Но он не торопился. Пальцами руки, локтем которой упирался в песок, удерживая себя, он перебирал её волосы и будто успокоительно гладил голову, пальцами другой дразнил тело; языком напористо исследовал рот Норин.
А она изнывала. Ей не требовалось никаких прелюдий, никаких распаляющих игр, она уже кипела на пределе вулканического извержения. Всё то, что затаившись сидело в ней и пряталось в мишуре повседневной рутины, работы, слов и действий других людей, вырывалось наружу неудержимым потоком желания, бьющим в голову и опьяняющим. Всё время с лета, когда у неё не было секса, когда к ней не прикасалась рука хоть немного интересующего её в интимном смысле мужчины — только её собственная, отчаявшаяся от одиночества, поддувало в пламя, заставляя огонь внутри возмущенно шипеть и выстреливать искрами. Она не хотела ждать.
Норин снова потянулась к его шортам, решительно сдернула их вниз вместе с трусами и требовательно сжала в руке освободившийся оттопыренный член.
— Ах, ну какая же ты нетерпеливая, — шепнул Том, прерывая поцелуй и заглядывая ей в глаза.
— Не будь снобом, — парировала Норин и потянула его к себе, направляя.
Хиддлстон откинул край её сорочки и сдвинул в сторону мешающую ткань трусиков. Он закусил губу и опустил взгляд вниз, когда его член уперся в половые губы Норин, судорожно вдохнул и, надавив, проскользнул внутрь. Джойс вздрогнула. Она ощущала его в себе очень отчетливо, без скользкой упругости презерватива — горячим, мощным, взбугрившимся; она чувствовала, как медленно и осторожно он продвигался вперед, блаженно принимая его и расслабляясь. А затем Том сильно толкнул, и Норин вскрикнула, изгибаясь всем телом и запрокидывая голову. Его член пробрался так глубоко, что, казалось, уперся в желудок. Джойс зажмурилась от неожиданно сильного, распирающего изнутри давления. Она протяжно выдохнула и простонала:
— О Боже, Том!
Он хищно засмеялся, впиваясь в её шею, и прорычал:
— Можно просто — герцог Асгардийский.
Он почти полностью вышел из неё, а затем вновь вошёл, но уже без резкого толчка, и Норин не почувствовала того же короткого, немного болезненного удара. Место непривычного давления немного пугливо, но неотступно занимало удовольствие. Оно щекотало изнутри, аккумулировалось между бедер бурлящим жаром, бежало по венам к сердцу, ускоряя его, к легким и горлу, сжимая их, утрудняя дыхание, делая его хриплым и прерывистым; наконец, затекало в мозг и выметало оттуда всякий мусор, всё постороннее, всё, не касающееся сейчас этого пляжа и Тома Хиддлстона.
