Но сейчас всё было решительно иначе. Во-первых, последнее, чего он хотел, это вычеркивать Норин Джойс. Во-вторых, секс не был частью плана. Напротив, план состоял в том, чтобы держаться от секса с ней — и даже таких мыслей — подальше. В-третьих, он снова её хотел. Том наблюдал за тем, как она утирала пальцем губы, вспоминал, куда ночью забирались эти пальцы и к чему прикасались эти губы, и закипал.
— Не смотри на меня так, — произнесла Норин, и он вздрогнул, выныривая из гущи собственных мыслей. — Если хочешь что-то сказать или спросить — валяй. Но учти: ничего не изменилось. На пляже произошло что-то ошеломительное, что-то прекрасное, но это ничего не меняет. Между нами какое-то время было это напряжение, мы спустили пар и теперь возвращаемся в норму, правильно?
Её голос звучал ровно, мягко, глаза смотрели открыто и по-доброму, на губах играла полуулыбка. Джойс выглядела и ощущалась привычной, какой была утром накануне, месяц назад, весной 2014-го, когда они начали тесно общаться, и даже какой показалась осенью 2013-го, когда они познакомились. Том расслабился. И вправду, ничего не изменилось: они были теми же друзьями, доверяющими друг другу свои радости и печали, отвлекающими друг друга от неудач и подталкивающими к успеху. Они оба были молодые, красивые, и во вспыхнувшем обоюдном желании не было ничего противоестественного. Возможно, им это было нужно — переспать и не зацикливаться, лишить свою дружбу этого физического дискомфорта, очистить головы и тела от напряжения. Том улыбнулся.
— Правильно, — согласился он. — Всё в норме.
***
Суббота, 14 мая 2016 года
Ночной рейс авиакомпании «Люфтганза» Мумбаи — Франкфурт
Текст начал путаться перед глазами Норин, и она поняла, что засыпает. Сунув между страниц салфетку вместо закладки, она закрыла сценарий, опустила на колени, и отвернулась к иллюминатору. За стеклом в вязкой черной гуще туч рассеянными вспышками отражалось мигание огоньков на фюзеляже. В салоне было тихо, многие пассажиры спали, свет был приглушенным, лишь над несколькими сидениями — включая место Норин — горели лампочки, некоторых пассажиров подсвечивали изменчивые картинки экранов, с которых они смотрели фильмы. Полёт длился уже три часа, половину того времени, что Джойс отвела на прочтение сценария, а она продвинулась всего лишь на треть и медленно, но неизбежно засыпала.
Рядом с ней, разложив кресло в подобие кровати, но не умещаясь на нём во всю длину, согнув ноги и подсунув руку под голову, спал Том Хиддлстон. В Мумбаи продолжались съемки, а им двоим выделили несколько дней для своих дел: Норин летела представлять фильм «Сестра» на Каннский кинофестиваль, Том — в Нью-Йорк на шоу «Мет Гала». До Франкфурта им было по пути, а оттуда они разлетались в разные стороны, чтобы через несколько дней снова встретиться в немецком аэропорту и сесть на обратный рейс в Индию.
Это впервые Норин видела Тома спящим, и было в его безмятежности, в его длинной вынужденно согнувшейся фигуре что-то умилительное, что-то пробуждающее в Норин желание перегнуться через подлокотник и поцеловать или примоститься рядом. Его лицо было обернуто к ней, и в свете лампочки над сидением она могла рассмотреть всё до мельчайших деталей. Она видела редкие серебряные нити седины в его завивающихся волосах, короткий белесый шрам на высоком загоревшем лбу, родинки на виске, морщины вокруг глаз и на переносице, мелкие углубления пор, покраснения и россыпь едва различимых солнечных веснушек. Норин любила в нём все эти крохотные составляющие, любила его очень тонкие губы, его усы и бороду, густую и рыжую на подбородке, но растущую неравномерными темными клочьями на щеках, любила, как одна его бровь была чуть выше и подвижнее другой, как он оттягивал и выпячивал челюсть, обнажая нижние зубы, когда задумывался. А теперь, похоже, любила и то, как он спал.
Прошла неделя с секса на берегу океана и с разговора следующим утром, в котором Норин, до полуобморочного состояния пугаясь звучания собственного голоса и смысла произносимых слов, сказала, что они с Томом всё те же друзья, а он с облегчением согласился. Джойс сделала это как-то импульсивно, различив в глазах Хиддлстона страх и испугавшись этого. Всю ночь она сладко проспала, а проснувшись, ощущала себя такой легкой и такой беззаботной, как никогда прежде; её сердце едва не выпрыгнуло из груди, пока она варила кофе, методично помешивая его в медной турке и думая о Томе, разливая его в чашки и разбавляя с молоком именно в любимой Томом пропорции, подсыпая щепотку корицы, сахара и любви. А затем Хиддлстон подошел к их столу с завтраком наперевес, и всё резко изменилось. Легкость сменилась страхом, порхающие в животе бабочки мертвой тяжестью упали на дно. Он жалел о произошедшем и это так красноречиво отражалось на его лице, что даже Терренс Ховард, эгоцентричный и слишком балаганный, чтобы различать окружающих, заметил что-то неуютно колкое, заставившее его уйти.
