Но в полдень наступившего Дня независимости Тома ждало наказание за проявленную дерзость. Тейлор, злорадно оскалившись, под руку со своим юристом, стыдливо прячущим взгляд и вызванным в национальный праздник только для того, чтобы разъяснить Тому, что он обязан выполнить требование, заставила его напялить майку, на груди которой размашисто и жирно было напечатано недвусмысленное «Я — сердечко — Т. С.». В этом унизительном тесном клочке ткани Хиддлстону было велено купаться вместе со всеми в океане, радостно делать вид, что не замечает болтающихся на волнах лодчонок с папарацци, и расцеловывать Тейлор так, будто он и в самом деле «сердечко — Т. С.». Она живьем наматывала его вокруг контракта, вынуждая отрабатывать все семь миллионов до последнего цента.
Снимки появились в прессе уже вечером, а следующим утром всколыхнули невообразимую бурю негодования нелепостью этого позерства; кто-то ставил это в вину Тейлор, но большинство СМИ ополчились против самого Тома. А вечером вторника прямо под дых ему пришелся самый сильный удар в наказание за проклятую майку с сердечком — сухим коротком сообщением Норин отменила встречу и больше ни разу за лето не взяла трубку.
Комментарий к Глава 10.
*Аллюзия на песню британского исполнителя Стинга “Англичанин в Нью-Йорке” (1988 год, англ. — Englishman in New York), первая строчка песни: “Я не пью кофе — только чай, мой дорогой”
========== Глава 11. ==========
Вторник, 27 сентября 2016 года
Лондон
В полдень буднего дня вокзал Виктория был переполнен людьми. Они выстраивались в очереди к автоматам продажи билетов, покупали кофе и прессу в ларьках, толпились перед табло. Под высоким потолком эхом отражались стрекотание колесиков на чемоданах, трели мобильных телефонов и ровный механический голос, объявляющий о прибытии и отправлении поездов. Утром накануне Норин уехала отсюда двадцатидевятилетней, а вернулась повзрослевшей на сутки и целый год. Она отправилась в Саутгемптон до наступления официального дня рождения, потому что очень хотела провести этот день наедине с собой новой, тридцатилетней, но не могла не отпраздновать с родителями и сестрой, не могла не подарить маме букет в благодарность за собственное рождение, как делала это все последние годы, что было воплощением её долгих школьных мечтаний. Семь лет кряду — с одиннадцати до восемнадцати — день рождения заставал Норин в закрытом пансионе, и каждое двадцать седьмое сентября начиналось для неё с того, что она лежала в своей кровати, тщательно делая вид, что спит, чтобы этого не заметили соседки по комнате и не начали её тормошить поздравлениями, и воображала, как откроет глаза и окажется в своей комнате в родительском доме, и в двери, притаившись, с тортом в руках будут стоять мама и папа. Джойс никогда никому — особенно родителям — не рассказывала об этом, и они никогда так её не поздравляли, но ей было достаточно просто быть рядом с ними.
Вчетвером они провели уютный семейный день: Норин и Венди замешивали тесто, чтобы выпечь хлеб, мама в кладовке скрупулезно выбирала, какую банку домашнего джема открыть к столу, папа на заднем дворе жарил мясо. Обед плавно перетек в ужин, вместо чая и сконов с маслом и вареньем на десерт открыли бутылку вина и разрезали торт. Вечером по очереди играли в шахматы, лото и ассоциации, затем подкидывали монетку на то, кто станет мыть посуду. Проиграл папа, и пока он управлялся с тарелками в мыльной воде, Норин уселась рядом с ним прямо на кухонный стол, они разговаривали под мерный перестук вилок и звон бокалов, затем допили оставшееся вино и отправились спать. А наутро Джойс уехала. Ей хотелось побыть одной.
