Что-то изменилось. Ей трудно было его выловить, но она ощущала, как это нечто болталось внутри. Всё относительно важное, достигнутое её стараниями или невероятным везением, произошло с Норин, когда первой цифрой в её возрасте была двойка. В двадцать с небольшим — или большим — хвостиком она получила диплом режиссёра, попала в Голливуд, добилась там некоторого признания; она начинала и разрывала отношения, оказывалась втянутой в кратковременные интрижки, вспоминать о которых порой было стыдно, она влюбилась и оказалась растоптана этой любовью, когда ей было двадцать с чем-то. А сегодня ей вдруг стало тридцать, и она понятия не имела, что с этим делать. Её пугала даже не сама смена первой цифры в числе, определяющем её возраст, её пугало нарастание скорости, с которой мчалась жизнь. Вот только что ей было всего двадцать два, как сейчас было Венди, и вот уже тридцать, а завтра, не успеет она оглянуться, будет уже сорок три. Где она окажется в сорок три? Кем — и с кем — будет, будет ли сниматься или останется невостребованной, всё ещё будет считаться актрисой или осмелиться смахнуть пыль с набросков сценария, над которым корпела ещё в университете, попробует превратить эту задумку в фильм, задействовав наконец своё образование, или оно — как и предвещала мать — так и останется неприменимым? Все эти размышления навевали на неё грусть, которую она не хотела показывать окружающим, но и притуплять которую не было желания.
Норин шагала по вокзалу в направлении выхода, раздумывая над тем, зайти в какой-нибудь ресторан на обед или заказать доставку на дом, когда её остановила девочка-подросток и, задыхаясь восторгом, попросила общую фотографию. Она окликнула из очереди в «Бургер Кинг» свою подружку, которая тоже хотела сделать с Джойс снимок, а затем как-то незаметно вокруг них собралась небольшая толпа, протягивающая телефоны и камеры, журналы и блокноты для автографа; кто-то подарил Норин букет нежных маленьких роз, и вот десяток обступивших её людей стали вразнобой вытягивать песню «С днём рожденья, тебя!», а она стояла, потупив взгляд и смущенно улыбалась. Поблагодарив за такое трогательное внимание, она выбралась из сомкнувшегося круга и поторопилась выйти на улицу.
Снаружи оказалось нетипично для сентября душно. Низкое серое небо предвещало близкий дождь, было парко, воздух казался густым и липким. Норин стянула с плеч джинсовую куртку и повязала вокруг бедер, сунула букет в объемную сумку, и, вооружившись зонтом, двинулась в сторону дома. От Виктории до квартирного комплекса у канала Гросвенор было двадцать минут пешком, и ливень дал Норин такую фору времени, с силой обрушившись, только когда она поднялась в квартиру.
Джойс распахнула окна, впуская вкусный влажный воздух, заказала в ближайшем ресторане пасту и в том же спортивном костюме, в котором пришла, улеглась на диване. За окном отгремела гроза и постепенно прояснилось, комната заполнилась отражаемым от стекол дома напротив солнечным светом, телевизор беззвучно показывал аналитическую программу, Норин дочитала книгу, которая долго пылилась на журнальном столике с воткнутой между страниц чайной ложкой вместо закладки. Она провела так несколько часов, наслаждаясь тишиной, одиночеством и откровенной ленью, но когда босиком вышла на залитый дождем балкон и закурила, в дверь позвонили. Наверное, консьерж принес доставленные от кого-то цветы или подарки, решила Норин и не сдвинулась с места, но звонок настойчиво повторился. Она сделала глубокую затяжку, прислушиваясь, и когда в дверь с напором постучались, всё же утопила сигарету в пепельнице, и, оставляя на полу мокрые следы ступней, двинулась в прихожую.
На пороге оказалась Венди. С празднично завитыми волосами, в косухе поверх цветастого платья, в забрызганных светлых кроссовках и с воздушным шаром в руке.
— Ну-у, — протянула она, окидывая оценивающим взглядом сестру, и безрадостно заключила: — Понятно. Собирайся!
— Куда?
— Наружу, в мир людей, алкоголя и позитива.
— Вендс, я не в настроении, — попыталась сопротивляться Норин, но безуспешно — спустя полчаса обернутая в полотенце и с тяжело повисшими на спину мокрыми волосами она сидела на краю кровати и наблюдала за тем, как Венди перебирала её одежду в шкафу.
Незаметно для них обоих они стали по-настоящему близкими. Сестра навещала Норин на съёмках, ездила с ней в отпуск, знала о ней самое сокровенное и взамен делилась своими тайнами. Только ей Норин доверила правду о Хиддлстоне, и Венди всеми силами пыталась отвлечь и развеять старшую сестру. С дня, когда о Томе и Тейлор Свифт впервые написали в СМИ, и всё лето, пока их фотографии возникали отовсюду, Венди, закатывая глаза, фыркала:
— Та — алё?! — кто в это поверит? Бред же.
