Ему не хватило времени тщательно обдумать, что он хотел сказать и как собирался это сформулировать, бармен едва отыскал для него шариковую ручку, и под нарастающий шум голосов он порывистым почерком набросал первое, что пришло в истерзанную усталостью и джетлагом голову. Он написал это с болезненным осознанием того, что Норин может на захотеть с ним разговаривать, а потому строго ограниченный картонный прямоугольник открытки вполне мог оказаться единственным способом выразить свои чувства. А кто мог сделать это лучше Шекспира?
***
Норин рассмотрела высокий поджарый силуэт в глубине помещения, как только Венди открыла перед ней дверь, и первой её мыслью было — показалось. Она часто безотчетно обнаруживала в прохожих его черты, неосознанно искала его повсюду: на съемочной площадке среди десятков техников, управляющихся с тяжелой сложной машинерией; на красной дорожке в столпотворении журналистов за ограждением; в зрительном зале, в торговых центрах, в очередях на регистрацию в аэропорту, на улице. Когда паб захлестнуло громким многоголосым криком, она оторопело замерла и зажмурилась, прячась в ладони и уговаривая себя, что воображает то, чего нет. Но, когда спустя минуту душных крепких объятий Джоша она открыла глаза и оглянулась, Том Хиддлстон на самом деле оказался там, где померещился. В тесно обхватившем фигуру бордовом пуловере и с руками, протиснутыми в карманы потертых темных джинсов, он стоял у барной стойки, и его взгляд неотступно следовал за Норин, пока она медленно продвигалась вглубь собравшейся ради неё толпы.
Это всё — люди, поздравления, их губы на её щеках и их руки вокруг её плеч — застало Джойс врасплох, и она не знала, как реагировать. Она улыбалась и повторяла бесконечное:
— Спасибо. Спасибо, что пришли. Рада видеть. Благодарна за пожелания. Спасибо.
Но едва различала слова и лица; вся концентрация, на которую она была сейчас способна, сосредоточилась на Томе и на замешательстве, которое спровоцировало его появление. Они не виделись с начала июня, с июля Норин не слышала его голоса, с августа перестала получать от него сообщения — на которые не отвечала, но которые перечитала десятки раз и выучила наизусть — и звонки, но каждый вечер она засыпала, а каждое утро просыпалась с мыслями о Томе. Он жил в её голове и колотился в останках её сердца, и теперь, когда он во плоти оказался прямо перед ней, Норин не понимала, что чувствует. Она шла к нему, не зная, какой будет их реакция друг на друга, робея, теряясь.
Джойс словно оказалась в вакуумном пузыре, снаружи которого осталось абсолютно всё, включая её собственное сознание, и внутрь которого не проникали звуки и прикосновения, в котором не было воздуха — ей стало трудно дышать — и туманом висело замешательство. Норин подошла к Хиддлстону, заглянула в его лицо, выражение которого трудно было интерпретировать, и неожиданно для себя крепко его обняла. Том оказался не нарисованным её воспаленным воображением миражом и не плоской картонной фигурой, он был живой, настоящий. Он зашевелился — его длинные руки обвили и сжали Норин, он наклонил к ней голову, зарылся носом в волосы и, отыскав под ними ухо, хрипло выдохнул:
— Я очень по тебе скучал.
И непроницаемый шар, отделявший Норин от реальности, лопнул. Только тогда она осознала, что в пабе громко играла музыка, ощутила тепло Хиддлстона, услышала его пьянящий свежий запах, обнаружила волнующее шевеление его дыхания на своей коже. Она поцеловала его в щеку, оставляя выразительный красный отпечаток губ, и радостно засмеялась. Ни выжигающая изнутри ревность, ни нерациональная обида на то, что он прекратил попытки выйти с ней на связь, ни самобичевание не могли отменить того, что и Норин соскучилась по Тому, что только один он был по-настоящему важным гостем этой вечеринки, что только его она действительно была рада видеть.
— Сам герцог Асгардийский собственной божественной персоной! — проговорила Джойс, отстраняясь. Хиддлстон коротко смущенно хохотнул и облизнул губы.
— Замечательно выглядишь, — сказал он.
