Джойс кивнула, но между ними с Томом висело долгое молчание пока они свернули на Фаррингдон-Стрит и неторопливо шагали по ней в сторону Темзы. Остатками трезвого ума, не затуманенного вином и текилой, Норин понимала, что лучшего момента для честного разговора о наболевшем у них не будет — ни прохожих, заглядывающих им в лица и догоняющих с просьбами о фото, ни шумных машин, только пустота и полумрак, слабо нарушаемый фонарями и мерцающими вывесками, только они вдвоем и окутывающая их сонливость предрассветного Лондона. Но она не решалась завести беседу. У Норин не было однозначного мнения. В иные дни в зависимости от настроения, самочувствия, окружения и загруженности работой она искренне ненавидела Хиддлстона до спазма в животе; в другие дни ощущала тепло плещущейся в ней любви к нему и самозабвенно хотела, чтобы та испарилась и обнажила былую исключительно дружескую привязанность. Иногда она старалась верить уговорам Венди, что эта заварушка с Тейлор — лишь публичный трюк и ничего более, а иногда фотографии Свифт, повисшей на руке Тома и целующей его в губы в римских развалинах, бросающиеся на неё отовсюду, доводили Норин до истерики. Порой ей хотелось расхохотаться в лицо репортерам, имеющим наглость спрашивать её о Хиддлстоне и его молодой американской избраннице, а порой она едва сдерживалась, чтобы не пнуть их ногой. Джойс понимала, что лучше узнать правду — единственную, неопровержимую, однозначную в своём толковании — и больше не терзаться острыми догадками, но боялась того, насколько эта правда могла оказаться непохожей на то, во что хотелось верить Норин.
Минут сорок они шли в тишине, и это молчание не было похоже на то уютное бессловесное понимание, в которое они с Томом часто погружались раньше. В этом молчании был холод и отстраненность, неуютная твердость возникшей между ними стены. Джойс прервала эту затянувшуюся мертвенную паузу, только когда у моста Ватерлоо они вышли на набережную. Впереди им преграждал проход по тротуару громадный мусоровоз, неповоротливо вкатывающийся задом в ворота внутреннего двора отеля «Савой». Норин коротко оглянулась на проезжую часть — та была удивительно пустынной — и сказала охрипшим от длительного молчания голосом:
— Идем ближе к воде.
Она рефлекторно потянулась к руке Тома, но едва коснувшись, одернула пальцы — возможно, ей уже не было позволено просто по-дружески брать его за руку, возможно, ей бы следовало вообще до него не дотрагиваться. Норин затерялась в этих неприятно скользких мыслях и едва не утонула в них, но ладонь Хиддлстона решительно накрыла её пальцы, он крепко сжал её руку в своей и посмотрел на неё с красноречивой укоризной, будто отвечая на её размышления: не глупи, я всё ещё твой друг, я здесь для тебя.
А вслух произнес:
— Ты замерзла!
— Нет, — поторопилась ответить Джойс. Они проходили это уже не раз — она замерзала, и он вызывал такси и отправлял её домой, а Норин сейчас отчаянно не хотелось уходить от реки и оставаться одной. На самом деле холод давно пробрался под широкий пиджак и тонкий шелк комбинации, он завился вокруг её щиколоток и заползал под джинсы, но это было неважно — Норин была достаточно пьяной, чтобы всё это игнорировать. Она постаралась улыбнуться как можно убедительнее и расправила плечи, которые инстинктивно подтягивала к ушам в напрасной попытке согреться.
— Нет? — скептично вскинув брови, переспросил Том. — Да у тебя же руки ледяные!
Он снял свою синюю стеганную куртку, сосредотачивающую в себе столько его древесно-ментолового аромата, что тот заглушал прелую вонь речной тины, столько его тепла, что Норин мгновенно бросило в жар.
— Спасибо, — выдохнула она, подхватывая воротник, когда Том набросил куртку ей на плечи, и улыбнулась. Хиддлстон стоял прямо перед ней — тот же высокий лоб, исполосованный мимическими горизонталями морщин, те же широкие брови, те же глаза, то плещущиеся бирюзой чистой морской воды, то затягивающиеся густой зеленью; тот же прямой острый нос, те же тонкие губы. Между ними в ответ на взгляд Норин возник кончик языка, и Том торопливо их облизнул, затем шумно выдохнул и сказал:
— Пойдем.
***
