Но для меня этот исторический роман ложился еще и на мою личную боль. В мае 1975 года в Сальвадоре погиб мой большой друг, поэт и, к сожалению, революционер, Роке Дальтон. Его расстреляли свои же «товарищи» из повстанческой организации «Революционная армия народа», обвинив в предательстве по делу, сфабрикованному его личным врагом, партизанским командиром по кличке Аттила. Это был агент ЦРУ. И он же обвинил Роке в сотрудничестве с американской разведкой. Но тогда мы ничего об этом не знали. Последующие расследования сняли с Дальтона все подозрения.
Я занималась тогда левыми «революционными» движениями в Латинской Америке и знала, как легко они вырождались в грабеж, убийства, в связи с наркомафией. И по своему кубинскому опыту могла судить, как из революции рождается тирания. А писатель Давыдов на российском опыте показал, как провокаторы и полицейские службы проникают в среду революционеров,
Меня поразила тогда его мысль, высказанная, кажется, в одном интервью: «Мне хотелось понять: где же, когда произошел сбой в нашей истории? Почему светлые мечтания обернулись зоной на полтора континента?.. „Бесы“, конечно, великая книга, провидческая. Но при всем том нельзя не обнаружить, что не все они были „бесы“ и не одна лишь бесовщина затягивала их в омуты революции». Давыдов симпатизировал народовольцам, но видел – это очень точно определил позднее Дмитрий Быков, – что и «охранка и революционеры делают одинаково мертвое дело. Предложенная дихотомия – ложная, но бежать от нее некуда». Мой друг Роке Дальтон был чистым талантом, доброй душой, большим поэтом. Революционная «бесовщина» его поглотила.
Карякин сдружился с Давыдовым, и тот стал для него старшим братом. Разделяло их всего шесть лет. Но каких! Шесть лет войны и сталинских лагерей. С первой встречи и навсегда Юра запомнил (потом записал в дневнике) «не укоризненный, не осуждающий, а какой-то изучающий внимательный взгляд, когда я посетовал, что вот, дескать, не воевал и не сидел. От него тогда впервые и услышал пушкинское: „Говорят, несчастье – хорошая школа. Но счастье есть лучший университет“…»
Я до нашей переделкинской соседской жизни видела Давыдова всего один раз. Он стоял на проезжей части Ленинградского шоссе, поджидал моего жигуленка. Дело было летом 1990 года. Я ездила по московским друзьям, собирала деньги, чтобы расплатиться за пребывание Карякина в больнице Кёльна, где ему сделали операцию на сердце. Молча, по-деловому в сущности незнакомый мне человек сунул почти на ходу конверт, а там две тысячи рублей! По тем временам огромные деньги. Поблагодарить не успела – Давыдов повернулся и ушел. Стоянка, даже пятиминутная, в этом месте была запрещена.
А три год спустя в Переделкино узнала я этого замечательного, остроумного и очень доброго человека. Конечно, теперь жалею, что не всегда откликалась на его приглашения: «Заходи вечером с Карякой. И не сердись ты, мы же немножко пивка выпьем и всё». Но иногда приходила, снимала их интересные разговоры на свою видеокамеру и записывала некоторые шутки. Уж очень любили друзья-товарищи разыгрывать друг друга.
Звонит Карякин Давыдову и так спокойно, почти нежно говорит: «Вот, Юра, вспомнил. То ли из Щедрина, то ли из кого-то наших сатириков: „Отныне и навсегда вводится свобода ответственного слова, навсегда отменяется свобода слова безответственного“».
Юрий Давыдов привез нам на новоселье судовые керосиновые фонари. Переделкино. 1994
– Гениально.
– Согласен, но это я только что сам придумал, и вообще, Юрочка, я давно заметил, что как только мне приходит в голову что-то путное, я начинаю этого стесняться.
Оба хохотали, и Карякин вспоминал Камила Икрамова, который нередко применял такой прием: «Как все помнят, один древний грек сказал…» А Давыдов с хитрецой на своем голубом (действительно голубом) глазу рассказал, как Губерман выпустил книжку, снабдив каждую главку эпиграфами из Шекспира, Гегеля и т. д., придумав все эти цитаты сам. Какой-то академик страшно обиделся.
Или в начале нулевых стали все почему-то с подачи Ю. М. Лужкова обсуждать проблему Крыма. Карякин с горечью цитирует Достоевского: дескать, Крым извечно был наш. А Давыдов тут же в ответ цитирует Грибоедова: «Времен очаковских и
Или вот еще. Сидят они за столом. Тихо пьют пиво. Карякин: «Юр, а что такое акафист?»
– Ох, Каряка, врасплох застал…
– А еще претендуешь…
– Грешен.
Пауза. Давыдов:
– А ты знаешь, что такое идиот?
– В каком смысле?
– В этимологическом.
Юра чувствует, что погорел. Покорно слушает: «Идиот, к твоему сведению, это – человек вне толпы».
На другой день Карякин нашел: действительно, по-гречески, буквально: ИДИОТ – отдельный, частный человек. Но это же, в сущности, о Христе сказано. Тут же позвонил другу. Тот согласился.
Захожу к ним как-то. Они распивают водочку. Я уже готова протестовать. Но мой протест предупрежден: «Спокойно, Ируха! У нас очень серьезный повод выпить. Пьем за английскую королеву!»
