Карякину разрешалось приходить только после восьми вечера. Это уже был роздых после работы и скромный ужин. Иногда разрешал Карякину брать рукопись на ночь. Мне не доставалось, я только как вспомогательный сотрудник записывала в наш дневник карякинские мысли: «Впечатление оглушительное. Да, так он еще никогда не писал. Самый молодой его роман и самый мудрый, а еще и самый исповедальный. Да само название – гениально простой вызов „авангардистам“, „постмодернистам“, которые из кожи лезут, чтобы „вселенну удивить“ (Достоевский). Да вызов, но вызов столь же ироничный, сколь и снисходительно-добрый. Им, в сущности, и сказать-то нечего „городу и миру“, – а очень хочется. Какая у них – натужность, и какая здесь, у Давыдова, – свобода. „Как он дышит, так и пишет“… Главное: дышит-то он спокойно. А те – если прислушаться – словно наглотались „стимуляторов“. Там – восторг, самовосторг, самолюбованье, самолюбованьице. С этим далеко не убежишь, задохнешься, выдохнешься. Здесь – истинное вдохновение и боль неподдельная. И юмор – естественный. И эрудиция – не из справочников, не из Интернета… А переплет времен в „Бестселлере“? Представляю, как ополчатся против меня идолопоклонники Марселя Пруста („В поисках утраченного времени“). Ополчайтесь. Вспомните только, что один француз сказал: „гением стать мне помешал слишком изысканный вкус“… Прямота, искренность, открытость и застенчивое лукавство – вот и вся эстетика Ю. Д.»[78].
А Юрий Владимирович писал, писал и сам над собой подшучивал: «Знаю, как только допишу, снова стану просить отпустить еще чуточку времени, чтобы кое-что сделать. Даже план будущих работ готов представить – как Соросу, чтобы выпросить грант». И все-таки не успел, хотя работал до последнего дня… Не успел написать свой последний роман «Такой предел вам положен»[79].
Почему время так безжалостно? Как часто замечала у обоих Юр сожаление, конечно, ироничное, что «не только нельзя объять необъятное», но нельзя понять даже познанное человечеством. Давыдов сожалел о недостатке интеллектуальных средств, возможностей, о недостатке известного в сравнении с океаном непознанного. А уж кто-кто, а Юрий Владимирович был человеком обширной и тонкой образованности. А идея о «непознаваемости уже познанного» – вообще любимая у Карякина.
Много позже, когда стала читать подряд историческую прозу Давыдова, пришло осознание, что у него, как и у всякого большого художника, нет отдельно существующих романов и повестей, а есть одно Сочинение жизни, один создаваемый им за жизнь Храм, в котором все настраивается, все книги как бы перетекают одна в другую: «Глухая пора листопада» – в «Две связки писем», в «Дело Усольцева» и, наконец, в «Бестселлер».
И еще поняла, к сожалению, уже слишком поздно, как поразительно умен, провидчески умен был наш переделкинский сосед. В его понимании исторического процесса и самой России не было места иллюзиям, чем нередко грешил Карякин.
А как он точно уже в середине девяностых годов, когда мы еще ничего толком не понимали, нарисовал наше будущее, куда нас заведет новая власть или куда мы ей позволим себя завести: «Существующая скрытая баркашовщина (в судах, силовых структурах, верхнем эшелоне власти) выступит открыто. Свобода слова сохранится, ибо каждый будет волен кричать „зиг хайль“ и „сионизм не пройдет!“. ГУЛАГ возродится. Возможно столкновение с фундаментальным исламизмом».
Юрий Владимирович Давыдов ушел 17 января 2002 года и был похоронен на Переделкинском кладбище. Первым из трех друзей, которые потом улеглись рядом.
Щекочихина могли убить еще летом 1988 года, когда он опубликовал в «Литературной газете» 20 июля нашумевшую статью «Лев прыгнул» – о советской мафии, связанной с ментами и чиновниками, которые состояли на службе у преступников. Тогда в Сухуми собралась воровская сходка, где решался вопрос о ликвидации зарвавшегося журналиста и его собеседника – подполковника Гурова. Всего двух голосов не хватило для принятия этого решения. Правда, узнали «герои» об этом много позже из окружения известного преступного авторитета Завадского (к тому времени уже убитого). А тогда казалось, что спас их звонок М. С. Горбачева (в то время он был генеральным секретарем ЦК КПСС) в редакцию «Литературной газеты». Он сказал, что об этом «давно пора было написать».
Убили Юрия Щекочихина через пятнадцать лет. Убили профессионально. Отравили то ли полонием, как Литвиненко, то ли другим каким «новичком». Один высокопоставленный сотрудник спецслужб сообщил (правда, потом не решился дать показания официально), что Щекочихин был отравлен бинарным препаратом (это когда сначала вводится один ингредиент, абсолютно безвредный, а потом – другой, который, соединившись с первым, вызывает обвальную реакцию). Этот яд поступил в спецподразделения, дислоцированные на Северном Кавказе для уничтожения главарей бандформирований.
