На самом деле, я покривила душой. Ничего я не помнила все эти годы, а Павлика и его слова тогда на школьном дворе вспомнила только вчера, когда прочитала его фамилию на табличке…
Но Павлик просиял. Он вдруг изменился, и я еще раз отметила, сколько обаяния заключено в его мужественной красоте. Недаром учительница литературы Берта Карловна говорила, что на вид он — настоящий Зигфрид из «Песни о Нибелунгах»…
И еще он умел держать себя в руках. Потому что едва только улыбка расцвела на его лице, как он тут же одернул себя и стал серьезным.
— Ты хочешь подробности? — спросил он и быстро помрачнел.
— Конечно, — сказала я и чуть не добавила: «Зачем я вообще тут сижу, если не для того, чтобы получить от тебя подробности?» Но я не сказала этого. Сердце — не камень.
К участью, люди, даже самые умные, не умеют читать чужие мысли.
— Ну хорошо, — сказал Павлик. — Я расскажу тебе подробно. Может быть, это и мне поможет осмыслить. Когда рассказываешь вслух, то как-то упорядочиваешь все в собственной голове, и можно натолкнуться на какую-нибудь свежую мысль… Так вот. Вчера утром гражданин Уколов П.А., тысяча девятьсот тридцатого года рождения, пенсионер, поехал на велосипеде в лес за грибами. Сейчас дожди прошли, и, говорят, подберезовиков видимо-невидимо… Вот он и поехал. Вместе с ним была собака. Овчарка. Не его собака, а старшего сына, который с ней ходит на охоту. Да… Сына, кстати, оштрафовали полгода назад за браконьерскую охоту в неположенные сроки. Впрочем, это неважно… Так что гражданин Уколов ехал по лесу на своем велосипеде, а собака по кличке Альма бежала рядом. Вдруг она залаяла, стала поводить носом и метнулась в кусты. Гражданин Уколов звал ее, звал, материл на весь лес, но она не возвращалась и только выла. Когда он подошел к ней, то увидел, что она стоит на холмике свежеразрытой земли со съехавшим в сторону дерном и воет надрывно. И пытается лапами раскопать землю. Это она и содрала куски дерна сверху… Хорошо еще, что у гражданина какое-то любопытство сохранилось к его годам. Он опустился на колени и стал раскапывать землю. Долго копать он не стал бы, но этого и не понадобилось. Он что-то нащупал и когда вытащил, то обнаружил, что это человеческая рука… Отрезанная, разлагающаяся… Представляешь себе состояние гражданина Уколова П.А., тридцатого года рождения?
— Представляю, — сказала я, — Даже слишком хорошо представляю.
— Да, я видел, — коротко отреагировал на мои слова Павлик и продолжал свой рассказ: — Он бросился обратно в город и вызвал милицию. Собственно, он сразу сам понял, что это за труп он нашел. Весь город же говорит о найденных головах. А потом милиция приехала, разрыла и обнаружила захоронение.
— Там нашли все тела? — спросила я почему-то. — Все пятеро там?
— Нет, только четыре, — ответил Павлик. Потом посмотрел на меня и добавил сдержанно: — Четыре обезглавленных трупа. Две женщины, которых мы уже идентифицировали по головам, и две неизвестные. Головы к телам подходят, как врачи говорят.
Он явно что-то недоговаривал. Это было очевидно. Теперь моя задача заключалась в том, чтобы подвигнуть его на полную откровенность. Мне нужно было понять, что же там в действительности было. Хотя бы для того, чтобы оценить, насколько милиция близка к разгадке…
Мне не хотелось писать статью-ужастик. Конечно, можно ведь просто написать о цепи ужасных происшествий в Белогорске. Описать все как можно кровавее и после этого многозначительно поставить точку.
Читатели читали бы и ужасались. И тираж газеты поднимется. Но уж слишком это было бы непрофессионально с моей стороны. Слишком бы напоминало популярные в простом народе дешевые издания типа «Криминальной хроники».
Нужно было написать статью, в которой бы назывались убийцы и объяснялось, что произошло. Без этого писать просто аморально…
Павел сказал то, что хотел, и замолчал. Он смотрел на меня в нерешительности и вертел карандаш.
— Это все? — спросила я.
— Почти все, — ответил Павел и сломал карандаш, зажатый между пальцами правой руки.
— Совсем все? Ты больше ничего мне не расскажешь? — поинтересовалась я, вскидывая на него глаза.
— Если ты дашь мне слово, я расскажу тебе и остальное, — ответил заместитель прокурора.
— Какое слово? — быстро спросила я. — Что это за условия?
На самом деле условия были понятны заранее. Когда должностное лицо говорит журналисту про условия, это означает, что он просит не писать о том, что сейчас скажет. Но это превращает работу журналиста в абсурд. Он ведь для того и спрашивает, чтобы написать об этом.
Так что все предварительные условия официальных лиц, типа: «Это не для печати», попросту вышибают почву из-под ног у журналиста. Если не для печати, то зачем мне тогда это знать?
— Условия таковы, — медленно ответил Павлик. — Ты обязуешься ничего не писать об этом деле до тех пор, пока оно не будет раскрыто. Вот раскроем, тогда и пиши.
