— А если вы не раскроете его, тогда вообще не писать? — спросила я язвительно. На самом деле я была уязвлена. Я не ожидала от Павлика такого.
Он понял меня и добавил:
— Ты понимаешь, тут все оказалось не так просто… Никто не ожидал такого поворота событий. Сегодня с утра я был у главы районной администрации и созванивался с областной прокуратурой… Все просят в один голос не сообщать ничего прессе. Потому что нельзя пугать людей.
— Подумаешь, какая трогательная забота о настроении людей, — пожала я плечами: — Можно подумать, что в нашей стране людям больше не о чем волноваться. Когда они, те, что сидят наверху, устраивают путчи чуть не каждый год, их почему-то не останавливают мысли об испуге народа. Им на это наплевать. Почему же убийства так пугают их?
Павел криво усмехнулся:
— Может быть, ты теоретически и права. Но здесь действительно совсем другое дело. Ты доверяешь мне?
Я промолчала. Трудно отвечать на такие прямые вопросы. Тем более, я не совсем уверена, доверяю ли я сама себе до конца. Наверное, нет…
— Ты доверяешь мне? — повторил Павел, и я еще раз удивилась его настырности. Он не успокоится, пока не получит ответ. Наверное, прокурор и должен быть таким…
Я устроилась на стуле поудобнее:
— Скажем так: у меня нет оснований, чтобы не доверять тебе. Такой ответ тебя устраивает?
Павлик подумал.
— Устраивает для начала. Как говорил мой бывший начальник: «Я сам себе верю только до обеда».
— А кто был твой бывший начальник? — спросила я. И тут же, вспомнив, поинтересовалась: — А где ты работал до этой должности?
— Я работал в КГБ, — сказал Павел.
Так вот кто сидел в этих странных органах, над которыми все теперь так смеются!..
— А чем ты занимался?
— Я был заместителем начальника райотдела, — сказал Павел. — Это не такая уж высокая должность, но я был холост, а начальником могли назначить только женатого. Видишь, как я пострадал из-за тебя по службе.
— Почему из-за меня? — чуть не вскинулась я, но тут же сообразила: — Ах да, ты же не женился из-за меня… Я как-то забыла об этом, хотя ты и говорил…
— Так что я даже не переменил кабинета, — сказал Павел: — На прежней должности я сидел за этим же столом.
— Ловко, — похвалила я и спохватилась. — Ты так пока и не сказал мне ничего по существу дела. Ты мне зубы не заговаривай.
— Я и не заговариваю, — ответил Павлик. — Если ты доверяешь мне, то дай честное слово, что то, что я тебе расскажу, останется между нами. И не только не будет нигде опубликовано, но и вообще не станет никому известно.
Выхода у меня не было, да и женское любопытство победило.
— Даю слово, — сказала я. — Но только до окончания дела. Как только поймаете, — я свободна от своих обязательств.
— Конечно, — кивнул головой Павел, — Когда я скажу тебе все, ты поймешь, что это совершенно справедливое требование… Дело в том, что все найденные трупы расчленены. И не просто расчленены, а имеют недостающие части. Отсутствуют груди, ягодицы и некоторые внутренние органы. Они вырезаны ножом. Их нет.
Я почувствовала, что ко мне возвращается оцепенение, точно такое же, как было вчера над могилой. Я предусмотрительно отложила в сторону сумочку, чтобы машинально не вытащить сигарету. Я слишком хорошо помнила, какова была вчерашняя реакция моего организма…
— Что это должно означать? — спросила я.
— Это может означать теоретически две вещи, — ответил мой собеседник, беря в руки второй карандаш.
Я хотела сказать ему, чтобы он положил карандаш на место, потому что сломает и второй, но не хотела перебивать Павла.
— Первая версия. Отсутствующие части тел использовались для кормления животных. Существует практика такого дела… Люди откармливают, выращивают ценные породы зверей. Нутрий, например. Для меха, чтобы продавать на шапки, воротники. И кормят этих зверьков человеческим мясом. Так дешевле получается при нынешней дороговизне.
— Но это же абсурд, — пробормотала я. У меня не укладывалось в голове, что подобное может иметь место в двадцатом веке среди окружающих нас людей.
— Вовсе не абсурд никакой, — ответил Павел. — Такие преступления раскрыты. О них, кстати, сообщалось, и мы даже знаем подробности.
— Но нельзя же кормить зверей человеческим мясом, — сказала я беспомощно.
— Мало ли чего нельзя делать, — пожал плечами Павел. — Преступник потому и называется преступником, что преступает человеческие законы. Каждый — в меру своих способностей. Нельзя создавать концлагеря и убивать там миллионы людей. Нельзя душить женщин и детей в газовых камерах. Нельзя жечь их напалмом… Много чего нельзя… Если есть люди, которые делают или делали все это, то почему же не найтись людям, которые откармливают нутрий человеческим мясом? В чем тут принципиальная разница? Разница, кстати, есть… Только она как раз в противоположном направлении. Организаторы и работники концлагерей вершили свои преступления из чисто идейных соображений, можно сказать, бескорыстно. Просто за зарплату, небольшую, вероятно. А тут чистая прибыль в карман. Мех нутрий теперь дорого стоит. Мотив веский и он налицо.
