«Вот по этой улице, а потом повернете направо», — вежливо отвечает он ей. Его губы шевелятся, произнося слова, и рот приоткрывается, обнажая ряд зубов, начищенных пастой «Фтородент»…
И женщина не догадывается о том, что еще час назад эти зубы и этот рот вгрызались в человеческую плоть, истекающую живой горячей кровью…
Людоед! Это было какое-то забытое слово из детской книжки. Или из истории про дикарей в тропических джунглях… Людоед…
Как ловить людоеда в наше время и в нашем городе? Кто он? Откуда взялся?..
В дверь постучали.
Павел прислушался, и лицо его сделалось напряженным. Стук повторился. Он был настойчив и тверд. Чувствовалось, что человек там, за дверью, точно знает о том, что хозяин кабинета на месте.
— Это Франц, — сказал Павел голосом обреченного, и я поймала в его глазах затравленное выражение.
— Ну, что я ему скажу?.. — прошептал он как бы сам себе и встал с кресла. Конечно, я его прекрасно понимала. Разговаривать с человеком, который только что узнал о смерти жены, да при этом еще находиться в положении человека, от которого зависит расследование… Нет, такого никому не пожелаешь, тем более такому честному и совестливому мужчине, как Павлик…
Франца я узнала сразу. И не только потому, что знала, кто это вошел. Просто у него запоминающаяся внешность.
Такого можно забыть и не думать о нем годами, не вспоминать. Но стоит только увидеть его, и ты понимаешь — такая внешность может быть только у него. Франц сильно изменился с тех пор, что мы не виделись. Но основные черты остались прежними.
Высокого роста, худой, со светлыми-светлыми соломенными волосами. В годы нашей школьной юности всех мальчиков заставляли носить короткие стрижки. Это было целой проблемой для директора школы и для классных руководителей. До нас как раз тогда докатилась мода на длинные волосы у мужчин. А в инстанциях народного образования бытовало мнение, что длинные волосы — это идеологическая диверсия Запада… Вот бедных мальчишек и гоняли в парикмахерскую почти насильно. Тогда, благо, это было почти бесплатно — тридцать копеек. Попробовали бы сейчас школьные работники кого-то заставить пойти в парикмахерскую! Не у каждого теперь найдется в кармане лишние десять тысяч…
Сейчас у Франца были довольно длинные волосы. Они достигали почти до плеч и спадали вниз прядями. Не очень-то мужественное зрелище в нашей российской глубинке…
Зато теперь он приобрел яркую индивидуальность. Франца нельзя было ни с кем перепугать.
Он тоже меня узнал. Мы поздоровались. Я протянула ему руку, и он пожал ее. Это было вялое, анемичное рукопожатие. Один мой знакомый называл у мужчин такое рукопожатие «пять холодных сосисок»… Очень образно, по-моему. Как-будто тебе в руку попадают пять холодных и мокрых сосисок, которые некоторое время лежат в твоей ладони, а потом вяло лезут обратно…
— Я ее только что видел, — сказал Франц, обращаясь в пустоту и не глядя на нас с Павликом.
— Нам очень жаль, — сказала я, потому что должна же я была что-то сказать в такой момент, тем более, что Павлик молчал.
— Да, — ответил безучастно Франц. Лицо его было бледно.
— Тебе нужна какая-нибудь помощь? — спросил Павел, закуривая сигарету. Я заметила, что руки у него дрожат. Какой он оказался чувствительный. Никогда бы не подумала…
— Какая? — сказал горестно Франц и сел на стул. Он сидел на нем боком, подгибая длинные ноги под себя. — Чем теперь можно помочь? — Он помолчал несколько секунд, потом лицо его несколько оживилось: — Кто это сделал, Паша? — спросил он. — Кто эти негодяи? Вы их найдете?
— Всех найдем, — ответил Павлик, затягиваясь сизым дымом: — Находят всех и всегда. Только не всегда сразу. И, конечно, не всегда вовремя. Это наша вина, что мы не поймали этого типа до сих пор… Что же теперь поделаешь?
— Но у вас есть хоть какие-то предположения? — спросил Франц с надеждой в голосе. — Вы нашли их следы?
— Найдем, Франц, — ответил спокойно Павлик. — Ты будешь первый, кто узнает об этом.
— Зачем эти мерзавцы делают это? — сказал с отчаянием Франц, и в его тоне я уловила истерические нотки, — Что им сделала моя Валя? Чем она могла помешать им? Зачем им убивать молодых и красивых женщин?
Он чуть не плакал. Сдерживался из последних сил. Тонкие руки его скользили по столу напротив меня, и я подумала, сколько беспомощной ярости в этих беспорядочных движениях…
— Зачем им это нужно? — повторял он, забывшись.
Павел строго посмотрел на меня. Вернее, он даже не посмотрел. Он метнул на меня молнию.
Я поняла его и кивнула. Конечно, я ничего не скажу Францу об этих монстрах. Или монстре. Он не должен знать, что в действительности сделали с телом его несчастной жены. Он может не перенести этого.
Потом, когда монстра поймают, если поймают… Тогда, несомненно, Франц все узнает в любом случае.
Как жить человеку с сознанием того, что его любимую жену съел людоед? Как можно это перенести?
Что ж, во всяком случае, не я буду тем человеком, который сообщит об этом Францу.
