Я почувствовал усталость. Оглядел еще раз многолюдный зал ожидания и пожалел агентов, которым предстояло торчать тут всю ночь до подхода сменщиков. Этак они человек пять задержат за ночь. И все будут обычные приставалы…
Сколько работы и сил многих людей уходит впустую. Но это и есть оперативная работа.
Я шел домой и думал о том, что убийцей-людоедом мог оказаться кто угодно. Этот вот парень мог. Мог тот азербайджанец, который из всего великого и могучего русского языка счел нужным выучить только матерные слова. Вполне мог…
А мог быть и вполне приличный на вид человек. Одним словом, кто угодно. Причем, скорее всего, это как раз и есть внешне приличный человек. У него есть машина, это мы теперь точно знали. Так что парень по имени Виталик, скорее всего, ни в чем не виноват…
Когда я был маленьким, у нас была очень счастливая семья. Да-да, я это отлично помню.
Я был единственным ребенком, и папа часто сажал меня на одно колено, а маму — на другое. Он обнимал нас с обеих сторон руками и, прижимая к себе, говорил:
— Посмотрите, какая у нас отличная семья получилась. Мы очень даже похожи друг на друга. Видишь, Лизхен, — говорил он, обращаясь к моей матери. — У Франца твои глаза и мой подбородок. А щеки он унаследовал от дедушки Мартина.
Мама возражала. Она говорила:
— Нет, мои глаза гораздо темнее, чем у Франца. У него они совсем небесно-голубые. А подбородок и вправду твой, но только у тебя он больше выдается вперед.
— У него тоже со временем будет выдаваться, — отвечал отец. — Выступающий вперед подбородок означает мужественность и решительность характера. Ты вырастешь решительным человеком, Франц?
Это он уже обращался непосредственно ко мне. Я молчал в ответ и только улыбался. Мне тогда еще было непонятно значение этого слова, но я очень хотел вырасти и стать именно таким, каким хотели меня видеть родители.
Потом я стал подрастать, и главное, что осталось в моих воспоминаниях — это именно атмосфера счастливой и благополучной во всех отношениях семьи.
Наверное, даже, мало кто может с такой уверенностью говорить о своем счастливом детстве. Я могу.
Мои родители никогда не ссорились между собой. Во всяком случае, я никогда не бывал этому свидетелем. Иногда мама начинала что-нибудь резковато говорить отцу, но он всегда останавливал ее рассудительными словами:
— Оставь сейчас, Лизхен. Мы потом это обсудим.
Папа водил тяжелый грузовик, и был даже некоторое время бригадиром в автоколонне. А мама работала музыкальным руководителем в детском саду при швейной фабрике.
Это был хороший детский сад, и им требовался музыкальный руководитель. Поэтому мама тоже отдала меня туда же, чтобы я всегда был у нее на глазах. Мне там нравилось. Особенной гордостью наполнялось мое детское сердце, когда у нас в группе были музыкальные занятия. Тогда мы садились на маленьких стульчиках в круг, а моя мама — у рояля посередине… Мне было очень приятно, что моя мама — такой уважаемый человек в детском саду, а я — ее сын. Ведь музыкальный руководитель — это очень большой человек. Почти что такой же, как сама воспитательница нашей группы…
Дома у нас тоже было пианино, и мама занималась со мной по вечерам. У меня неплохо получалось.
Папе были неинтересны мои музыкальные успехи. Он ничего в этом не понимал и занятия искусством считал бесполезным для мужчины делом. Поэтому он хотя и не ворчал, что мы с мамой мешаем ему смотреть телевизор, все же никак не приветствовал эти занятия.
Я же их очень любил. Главным образом потому, что это был тот час в течение дня, когда моя мама полностью находилась со мной. Она была рядом — и в переносном, и в прямом смысле. Она занималась только мной.
Мама всегда пользовалась одними духами. Я не помню сейчас их название, но когда мы из вечера в вечер сидели рядом за пианино, аромат этих духов обволакивал меня. Он стал как бы символом моей близости с мамой, символом нашей любви…
Нельзя сказать, чтобы мама была слишком уж мягка и нежна со мной. Она была довольно требовательной учительницей. Если я ошибался в гаммах, она очень сердилась. Если я ошибался вторично, она лишала меня сладкого.
Благодаря этому, может быть, она довольно быстро добилась желаемых результатов. В восемь лет я уже вполне прилично играл на пианино.
Отлично помню, как в одно из воскресений в нашей церкви пресвитер обратился ко мне лично и сказал, что просит меня попробовать аккомпанировать пению гимна. Мама, конечно, заранее предупредила меня об этом. Она заранее договорилась с пресвитером.
Ей хотелось, чтобы я осознал таким образом важность наших музыкальных занятий. Чтобы я понял их, так сказать, прикладное значений. И почувствовал, что умение играть на пианино делает меня как бы старше, как бы приближает меня к обществу взрослых уважаемых людей.
С тех пор я иногда играл на богослужениях. Это заставило меня страшно гордиться собой. В то время, как мои сверстники сидели рядом с родителями в зале, я выходил к пианино и исполнял гимны…
