Я шла по улице быстро, широкими шагами, размахивая сумочкой. По пути мне вдруг пришла в голову одна занятная мысль: «А ведь трусы были тоже как бы "гвоздем программы”,— подумала я. — Франц ведь потому и заставил меня сразу одеваться и уходить, что нетерпеливо ждал именно этого момента. Этот момент, — когда он отправит меня домой без трусов, — планировался им как акт его наивысшего торжества… Да-да. Сначала ему было нужно, чтобы я кричала нелепые слова, будто он меня насилует, а потом вот это, с трусами. Да и сама поза… Все сходится один к одному. Франц сдвинулся на насилии и торжестве над женщиной. Бедный парень! Бедный, бедный… Несчастье с женой так странно преломилось в его психике. Вот ведь как бывает. Ну, что же. Каждый, как говорят, сходит с ума по-своему».
В конце концов я успокоилась. Вечерние прогулки по Белогорску, наверное, вообще очень полезны для нервной системы.
Я подумала о том, что во всем, что со мной происходит, виновата прежде всего я сама.
Стоило сохранять достоинство все эти последние месяцы, чтобы почти сразу же по приезде сюда связаться с малознакомым человеком, про которого я знала, что он пережил тяжелую душевную травму…
Так что, как говорил в знаменитом фильме Глеб Жеглов, «наказания без вины не бывает»…
Ну и черт с ним, с этим несчастным уродом, решила я. В конце концов, я свободная женщина и могу распоряжаться собой сама. Плюнуть и забыть.
Отдав себе такое приказание, я пошла помедленнее и стала обращать внимание на происходящее вокруг.
А происходили самые обыкновенные вещи. Люди шли с работы, кто-то тащил вырывающихся детей. Дети вопили, и сопли текли у них по замурзанным физиономиям.
Кроме очевидно спешащих домой, остальные люди на улице разделились на два лагеря — по половому признаку. Женщины стояли в длинной очереди к киоскеру, торгующему сгущенным молоком. Такое молоко есть в каждом киоске навалом, и для того, чтобы купить его, не нужно нигде стоять. Тебе еще спасибо скажут благодарные продавцы.
Но в этом киоске одна банка стоила на три копейки дешевле. Уж не помню точно, но она была дешевле совсем на какую-то малость. Столь незначительную, что было очевидно — даже если купить всю партию этого молока, на бюджете семьи разница в цене не отразится.
Однако женщины стояли длинной очередью, очень оживленной. Из задних рядов все время выкрикивали что-то возбужденное. Жизнь кипела.
Зачем же они стоят? Что заставляет их унижаться, стоя в очереди из-за копеек?
Нет, не бедность, конечно. Все прилично одеты, у всех сытые лица. Нищих в этой толпе не видно.
Просто привычка. Социальная привычка. Стоят от скуки. Стоят потому, что стояние в очереди — образ жизни. Уродливый, страшный, но, кажется, уже окончательно сформировавшийся.
В наше время всеобщего дорогого изобилия нужно старательно и долго искать место, где есть очередь. Но русская женщина будет искать это место. И найдя, тут же встанет в унылую очередь. И будет стоять в ней час или два с озлобленным понурым лицом. А потом придет домой, озверевшая от усталости, издерганная, и-будет кричать на мужа и давать подзатыльники детям. Которые и так уже на всю оставшуюся жизнь отупели от этих подзатыльников и бранных криков родителей на загаженной кухне…
И можно построить сколько угодно красивых магазинов и кафе. И украсить все вокруг рекламными щитами. И вообще все отделать мрамором… И все равно посреди этого великолепия будут толкаться, плевать на пол и наступать на ноги, не имея понятия об извинениях. И женщины будут визгливыми голосами кричать: «Вы тут не стояли!», а мужчины, замордованные своим ничтожеством, будут по-прежнему с остекленевшими глазами мычать свое вечное: «Ну, я тебе, бля, в рыло дам…» Не верите? Я преувеличиваю? Это не так?
Поезжайте в любую, самую богатую страну. И посмотрите на русских туристов… Вы их сразу узнаете, не беспокойтесь. Узнаете по беспокойно рыщущим глазам, по мгновенно создаваемой толчее и беспрерывному грязному мату из уст мужчин, женщин и детей…
А если вы сейчас скажете, что я не люблю свой народ, я обижусь. И напомню вам слова великого Некрасова:
И мой народ — это Петр Великий и Павел Первый, Менделеев и Столыпин… А не эта мечущаяся толпа любителей мексиканских телесериалов.
Зайти домой я уже не успевала. Ровно в половине седьмого я была уже в дверях прокуратуры, где меня ждал Павел.
Мое настроение сильно изменилось с того момента, когда я разговаривала с ним в последний раз. Кое-что произошло. Кое-какие события…
Теперь я шла к нему с удовольствием и ожиданием приятного вечера, а не с затаенной скукой и чувством выполняемого долга.
В кабинете вновь было сильно накурено, но на этот раз Павел был один.
— Все только что ушли, — сказал он, поднимаясь со своего места.
— Ты разочарован? — спросила я его.
— Почему? — не понял он, и тогда я, улыбнувшись, объяснила:
— Тебе не удалось продемонстрировать коллегам, какая красивая женщина приходила к тебе сюда. Они не увидели моего появления.
