— Что ты знаешь? — осеклась я и замолчала. Наступила пауза, во время которой мы оба думали, что сказать дальше.
— Ты спросила меня, знаю ли я, где и с кем ты была прошлой ночью, — ответил Павлик. — Но я знаю. Если тебя интересует лишь факт моей осведомленности, то должен тебя разочаровать. Городок маленький, и, конечно же, я знаю, где ты была.
— Ну и что? — спросила я, сама не зная при этом, какого ответа я ожидаю. Чего я вообще хотела добиться?
— Ничего, — сказал Павлик строго. — Я не хочу об этом говорить.
Он стоял вполоборота ко мне и смотрел на реку внизу, на ее разноцветное течение и на огни вдали.
«Он просто блефует, — подумала я. — Он говорит, что знает, чтобы выудить у меня самой признание. Очень профессионально, очень по-прокурорски… На самом же деле ему ничего не известно. Потому что, если бы он знал правду, то вообще не стал бы сегодня со мной встречаться. И тем более, забросил бы свои мечты о нашей свадьбе. Пусть даже это его заветная мечта. Есть же вещи, которые мужчина не может воспринимать спокойно. С которыми он не может примириться».
А вслух я сказала:
— Ты этого знать не можешь. И говоришь просто так.
Павлик не обернулся ко мне. Он по-прежнему глядел на реку. Потом заговорил тихо и размеренно. Таким голосом прокурор сообщает арестованному, что найдены неопровержимые улики, указывающие на его виновность, и что его теперь ждет смертный приговор.
— Утром мне позвонил участковый, которого я попросил подежурить у Франца в клубе. И сказал, что, по его мнению, директор клуба больше не нуждается в государственной опеке… Что у него кабинете он, участковый, когда явился, обнаружил красивую молодую женщину, с которой Франц мило беседовал. Участковый так и сказал: «Кажется, наш директор не так уж опечален. И мы напрасно беспокоимся за его моральное состояние. Он довольно быстро нашел замену». Вот так он сказал. Не так уж много у нас красивых молодых женщин. А Франц никогда не бывал замечен в особой легкости в общении с женским полом… А потом твоя мама сообщила мне невольно, что ты пришла домой необычно поздно. Не нужно так уж много ума, чтобы связать воедино эти два факта. Дедукция — даже слишком мудреное слово для столь простого умозаключения… Элементарно, Ватсон, как говорил в подобных случаях Шерлок Холмс.
Я подавленно молчала. Что я могла сказать, кроме того, чтобы извиниться за свои опрометчивые и агрессивные слова?
— И ты ничего не хочешь сказать мне больше? — вдруг спросила я и сама услышала в своем голосе жалобные нотки.
— Нет, — ответил Павел. Потом он подумал, и, вероятно, ему показалось, что он ответил слишком кратко и сурово. — Зачем я должен что-то говорить? Если ты захочешь мне что-нибудь сказать, то ты скажешь. А если ты не говоришь, то почему мне нужно говорить?
— Тебя это совсем не интересует? — спросила я настойчиво.
Павел повернулся ко мне и усмехнулся. Возле рта пролегла глубокая складка.
— Отчего же, — медленно произнес он. — Интересует, конечно. Но я не стану ни говорить что-либо, чтобы спровоцировать тебя на откровенность, ни, тем более, задавать вопросы.
— Чего же ты хочешь? — почти выкрикнула я, удивляясь накатившему на меня какому-то странному и неожиданному состоянию. Я заметила, что сильно волнуюсь.
— Ты же прекрасно знаешь, чего я хочу, — ответил Павел. — Я хочу жениться на тебе. Хочу жить с тобой и иметь детей. Хочу, чтобы ты любила меня и была счастлива. И делаю для достижения этого все, что в моих силах.
Я поняла его. Он поставил себе цель и действовал в интересах достижения этой цели. Кстати, он заодно дал мне понять и причину своего нелюбопытства.
Павел делал все то в отношении меня, что считал рациональным, то есть способствующим женитьбе. А задавать мне острые вопросы о моем поведении — это было попросту нерационально, так как не способствовало достижению заветной цели.
Павлик — очень рациональный человек. Зачем вести разговор с непредсказуемыми последствиями, если его можно избежать?
Павлик вдруг взял меня за руку. Впервые за все время. Впервые с тех пор, как мы поцеловались в первый и последний раз в нашем школьном дворе.
— Пойдем, — сказал он. — Стало прохладно, и ты можешь замерзнуть. Да и вообще — нас ждут.
Он не отпустил мою руку, а, прижав ее к себе, повел меня дальше вдоль берега, навстречу огонькам. Теперь мы шли молча, тесно прижавшись друг к другу. На этом этапе мы все сказали друг другу.
Царило вдруг наступившее безветрие, и ни один листок не шелохнулся на фоне темного неба со звездами. Я вспомнила стихи Игоря Северянина, которые, как мне показалось, точно соответствовали не только нашему настроению, но даже окружающему нас пейзажу. Как специально… И я прочла их Павлику.
А Павлик, выслушав, вдруг засмеялся облегченно и сказал:
