День за днем, ночь за ночью, месяц за месяцем мать вкладывала в уход столько усердия и терпения, что и не снилось никаким «креветочкам», берегла Цзиньчжэня, как ребенка под сердцем. Порой, улучив свободную минутку, она доставала листок бумаги, на котором Цзиньчжэнь написал те строки кровью – листок этот был секретом Цзиньчжэня, но когда мать случайно его нашла, она почему-то не вернула его на место, оставила себе. Теперь это послание кровью, хранившееся неизвестно с какого года, стало тайной двоих, залогом родства душ. Каждый раз, взглянув на него, мать еще больше убеждалась: все не зря, и с новыми силами принималась за работу. С таким уходом Цзиньчжэнь попросту не мог не поправиться.
На следующий год после зимних праздников Цзиньчжэнь впервые за долгое время вернулся к учебе.
Залеский хоть и уехал, но мыслями, похоже, по-прежнему был с Ч.
В пору, когда Цзиньчжэня еще выхаживали, «как креветочку», Залеский трижды давал Лилли-младшему о себе знать. В первый раз, вскоре после переезда в N-ию, он прислал изящную пейзажную открытку, черканув на ней пару слов приветствия и оставив обратный адрес. Адрес был домашний, так что понять, где Залеский теперь трудился, по нему было невозможно. Прошло еще немного времени, и Залеский написал снова, теперь уже в ответ на письмо Лилли-младшего: он-де страшно рад, что Цзиньчжэнь идет на поправку, а работает он (Лилли-младший спрашивал, куда он устроился) в одном научном центре – но где именно и чем он занимался, не объяснил, словно об этом неудобно было распространяться. В третий раз он напомнил о себе перед китайским Новым годом, прислал написанное в рождественский сочельник письмо с веселенькими елочками на конверте. В нем он делился удивительной новостью, которую ему рассказал по телефону один приятель: в Принстонском университете группа ученых приступила к изучению структуры головного мозга, а возглавляет группу не кто иной, как знаменитый экономист Пол Самуэльсон. «Вот вам доказательство, – писал Залеский, – того, что значимость и притягательность этой темы – отнюдь не плод моего воображения… Но подступиться к ней, насколько я знаю, кроме ученых из принстонской группы, пока еще никто не осмелился».
Потому он надеялся, что Цзиньчжэня, если тот уже выздоровел (а он к тому времени и вправду почти поправился), как можно скорее отправят на учебу в Принстон. Независимо от того, будет он исследовать мозг или нет, ему полагалось учиться за границей; Залеский уговаривал Лилли-младшего не размениваться по мелочам и не поддаваться временным трудностям – не лишать Цзиньчжэня возможности поехать в Америку. Быть может, он боялся, что Лилли-младший решит сам изучать мозг и оставит Цзиньчжэня дома, чтобы тот ему помогал, а потому ради пущей убедительности приписал китайскую народную мудрость: «перед рубкой дров наточи топор», имея в виду, что научная работа пойдет быстрее, если к ней как следует подготовиться.
«Я все твержу, что Цзиньчжэню нужно учиться в Штатах, – писал Залеский, – потому что там созданы лучшие условия для того, чтобы заниматься наукой. В Америке Цзиньчжэнь, как говорится, расправит крылья».
В конце письма он добавил:
Лилли-младший прочел письмо на перемене между парами. Из уличных динамиков во всю мощь звучала популярная тогда песня[26]:
