Расшифровка полностью

На рабочем столе лежала газета, крупный, словно на плакат, заголовок на первой полосе гласил: «АМЕРИКАНСКИЙ ИМПЕРИАЛИЗМ – БУМАЖНЫЙ ТИГР»[28]. Лилли-младший слушал гремящую за окном музыку, глядел на грозный черный заголовок, и ему казалось, что мир перевернулся вверх дном. Он не знал, как ответить Залескому, ему было не по себе, будто за ним следил, выжидая, таинственный третий глаз. Лилли-младший, теперь уже официально ректор университета, номинально числился и заместителем городского главы. Этой должностью его наградило народное правительство – за многолетнюю преданность Жунов науке, за то, что и знания свои, и деньги они отдавали родине. Можно сказать, Сяолай из восьмого поколения Жунов, Лилли-младший, возрождал былую славу рода. Это был пик и его личной славы, и, хотя карьеризм был ему чужд и нынешний успех не вскружил ему голову, все же, добившись вновь признания, которого он так долго был лишен, он, конечно, дорожил им – пусть даже, будучи интеллигентом, не выставлял это напоказ и со стороны порой казалось обратное.

Так Лилли-младший ничего и не написал; письмо из N-ии, газеты, от которых, казалось, так и несло пороховым дымом – со статьями о том, как в Северной Корее китайская добровольческая армия проливает кровь в ожесточенных боях с американцами, и задачу ответить Залескому он передал Цзиньчжэню.

– Поблагодари его, – сказал Лилли-младший, – и напиши, что война и текущая обстановка перекрыли тебе дорогу. Он, само собой, огорчится, – сказал Лилли-младший, – мне тоже жаль, но тут уж если кому и огорчаться, так это тебе. Сдается мне, – продолжил Лилли-младший, – на этот раз бог твой не на твоей стороне.

Закончив, Цзиньчжэнь принес письмо Лилли-младшему, и старик, точно забыв собственные слова, вычеркнул добрую половину строк, где выражалось сожаление, велел переписать и добавил:

– Вырежи из газет пару статей и отправь вместе с письмом.

Разговор этот случился в 1951-м, перед лунным Новым годом.

После Нового года Цзиньчжэнь вернулся в университет – не в Стэнфордский, конечно, и не в Принстонский, а всего лишь в Н. В тот миг, когда конверт с переписанным набело письмом и «пороховыми» газетными вырезками упал в почтовый ящик, все прежние планы на будущее канули в пучине истории. Как сказала мастер Жун, «Есть письма, которые хранят память об истории, и есть те, что меняют историю; это письмо изменило историю одного человека».

[Далее со слов мастера Жун]

Перед тем как Чжэнь вернулся на пары, папа со мной советовался: оставить его в прежней группе или перевести на курс ниже. Хотя Чжэнь всегда отлично учился, он все-таки проболел целых три семестра, только-только поправился, был еще слаб, поэтому я считала, что на третьем курсе ему будет сложно, и предлагала отправить его на второй. Но в итоге его все равно оставили на третьем – он сам об этом попросил. Я хорошо помню его слова. Он сказал:

– Бог послал мне болезнь, чтобы уберечь меня от учебников. Он боялся, что я превращусь в их раба, утрачу азарт исследователя и стану ни на что не годен.

Как вам такое? Пожалуй, звучит даже самонадеянно, не правда ли?

Надо отметить, что раньше Чжэнь был о себе не слишком высокого мнения, но тяжелая болезнь словно подменила его. Хотя по-настоящему его изменили книги, обширное внеклассное чтение. Чжэнь, пока болел, перелопатил почти всю нашу с папой домашнюю библиотеку – что не прочел, то пролистал. Читал он быстро и чудно́ – бывало, возьмет в руки книгу, перевернет несколько страниц и поставит на место. Некоторые посмеивались, мол, Чжэнь вдыхает знания носом, даже придумали ему прозвище – «господин Книжный Нюхач». Люди, конечно, преувеличивали, но книги он и вправду поглощал стремительно, и вечер не успевал пройти, как он уже дочитывал очередной том. Такая скорость объяснялась в том числе и количеством прочтенного – когда много читаешь, повышаешь эрудицию и быстрее усваиваешь новое. Литературу он читал не по предметам, к тому, о чем писали в учебниках, не проявлял ни малейшего интереса, частенько пропускал пары, даже мои лекции вздумал прогуливать. К концу семестра количество пропусков Чжэня впечатляло не меньше, чем его оценки: он был у нас главный и по прогулам, и по успеваемости, оставил всех однокурсников далеко позади. И не было другого такого библиотечного завсегдатая – за полгода он взял по абонементу двести с лишним книг: о философии, литературе, экономике, искусстве, военном деле. Да чем он только не увлекался! Летом папа отвел его на чердак, открыл кладовую, где хранились коробки с книгами Залеского, и сказал:

– Это не учебники, это книги Залеского, почитай, если осилишь.