Никто не знал, что Хромой сказал Лилли-младшему в кабинете – в кабинете за закрытыми дверями, – но, по словам мастера Жун, отец до самой смерти никому не позволял об этом допытываться, сердился на тех, кто решался спросить, говорил: есть вещи, о которых лучше молчать, развяжешь язык – навлечешь беду. Одно было очевидно и не подлежало сомнению: как бы твердо Лилли-младший ни стоял прежде на своем, во время той тайной беседы Хромой перевернул все его убеждения. Разговор длился всего полчаса с небольшим, и когда он закончился, Лилли-младший попросил супругу собрать для Цзиньчжэня вещи в дорогу.
Что и говорить – в тот день загадочность Хромого достигла наивысшей степени. Та же таинственность впоследствии окутала и Цзиньчжэня.
Таинственность эта проявилась еще в тот день, когда состоялся разговор Хромого и Лилли-младшего в кабинете. После обеда Хромой заехал за Цзиньчжэнем на джипе и куда-то его увез до вечера. Когда он привез его домой, в глазах Цзиньчжэня уже светилась тайна, и, несмотря на вопросительные взгляды домашних, он долго молчал; таинственность перешла и на его поведение, словно поездка с Хромым отдалила его от родных. Наконец, после расспросов Лилли-младшего (которого Цзиньчжэнь по-прежнему называл «господином ректором»), он тяжело вздохнул и неуверенно проговорил:
– Господин ректор, мне кажется, вы отправили меня туда, где мне не место.
Его слова, негромкие, но веские, обескуражили всех, Лилли-младший, мать, мастер Жун не нашлись с ответом.
– Что случилось? – спросил Лилли-младший.
– Не знаю, что сказать. Все, что я хотел бы рассказать вам, рассказывать запрещено.
Три пары встревоженных глаз так и впились в него.
– Раз тебе там не место, оставайся дома, – вмешалась мать, – можно подумать, ты обязан их слушаться!
– То-то и оно, что обязан, – сказал Цзиньчжэнь.
– Это что за новости? Он, – кивок в сторону Лилли-младшего, – это он, а ты это ты, то, что он согласился, еще не значит, что ты должен идти у него на поводу. Вот что, ты лучше меня послушай, решай сам: хочешь ехать – поезжай, не хочешь – оставайся, я сама с ними потолкую.
– Так не получится, – сказал Цзиньчжэнь.
– Почему не получится?
– Те, кого они выбирают, не имеют права отказаться.
– Что это за люди? – спросила мать. – У кого столько власти?
– Не могу сказать.
– Даже мне?
– Никому не могу, я уже дал клятву…
Лилли-младший вдруг хлопнул в ладони, встал, произнес твердо:
– Тогда не надо ничего говорить. Лучше скажи, когда за тобой приедут? Уже решили? Мы поможем тебе собраться.
– Я должен уехать до рассвета, – сказал Цзиньчжэнь.
Ту ночь домашние провели без сна, готовили Цзиньчжэня к отъезду. К четырем утра упаковали самые крупные вещи – книги, зимнюю одежду связали и погрузили в две картонные коробки. Осталась разная мелочовка; Цзиньчжэнь с Лилли-младшим твердили, что всю бытовую утварь можно будет купить на месте, а потому нет нужны брать ее с собой, но женщины словно не могли удержаться, бегали вверх-вниз по лестнице, выдумывая, что бы еще добавить: то радиоприемник положат, то сигареты, то чай, то лекарства – так, проворно и вместе тем вдумчиво, заботливо был собран полный чемодан. К пяти часам, когда все спустились вниз, мать так себя извела, что была уже не в силах готовить Цзиньчжэню завтрак, пришлось поручить это дочери. Впрочем, сама она тоже осталась на кухне и поминутно диктовала мастеру Жун, что и как делать. Не потому, что та не умела стряпать, просто завтрак был необычный – они провожали Цзиньчжэня в дорогу. Для такой трапезы, считала мать, имелись свои, особые правила, их было по меньшей мере четыре:
•
•
•
•
Это была не просто лапша, это было само сердце пожилой женщины с его добрыми напутствиями и надеждами.
