Как и большинство головных офисов, управление находилось в Пекине, если ехать от А. поездом, путь занимал три дня и две ночи. Самолеты тоже летали, но добираться самолетом было нельзя – боялись захвата. В обычной жизни вероятность, что самолет угонят, крайне мала; но стоило подняться на борт дешифровщику 701-го отдела, и она возрастала в десятки, а то и в сотни раз. Если этим дешифровщиком был взломавший «Фиолетовый шифр» и взявшийся за «Черный шифр» Жун Цзиньчжэнь, вероятность устремлялась в бесконечность. Если бы n-ская разведка прознала, что среди пассажиров рейса Жун Цзиньчжэнь, лучше бы самолету и вовсе не взлетать. Потому что там, на борту, наверняка притаились бы спецагенты N-ии, нетерпеливо поджидая, пока самолет поднимется в небо, чтобы привести в исполнение свой безумный, бесстыдный план. Это не шутка: уже были прецеденты. В 701-м помнили, что именно так весной 1958 года, вскоре после того, как Жун Цзиньчжэнь взломал «Фиолетовый шифр», n-ские агенты взяли в плен одного дешифровщика низшего звена из L-ии. Хромой Чжэн его знал: он с ним пару раз обедал, когда был в командировке. И кто скажет, где теперь этот человек, жив он или давно мертв? Вот еще одна жестокая сторона профессии дешифровщика…
Как ни крути, то, что едет по земле, было куда надежнее и безопаснее; хотя поезда с машинами не застрахованы от бед, по крайней мере, всегда можно что-то предпринять, найти лазейку, вместо того чтобы беспомощно смотреть, как кого-то похищают. Проделывать такой долгий путь на автомобиле было бы невыносимо, оставался лишь один вариант – поезд. Учитывая статус Жун Цзиньчжэня и тот факт, что он вез с собой секретные документы, по-хорошему ему полагалось ехать в спальном купе, но все свободные места в спальном вагоне еще на начальной станции занял полицейский отряд. Такое почти никогда не случалось, но Жун Цзиньчжэню не повезло, и это казалось недобрым знаком.
В пути его сопровождал суровый на вид человек: высокий, смуглолицый, большеротый, с глазами-щелками, подбородок зарос трехсантиметровой бородкой, упрямо стоявшей торчком, как свиная щетина, до того жесткой, что при виде нее людям невольно вспоминалась проволока. Эта проволока так густо топорщилась, что придавала всему облику какую-то свирепость. Можно без преувеличения сказать, что он выглядел, как настоящий злодей и разбойник. В отличие от Жун Цзиньчжэня, знаменитого в 701-м своим умом, этот суровый человек был знаменит своей силой. Ему оказывалась особая, недоступная другим честь: начальство любило брать его с собой в командировки, поэтому весь отдел звал его Василием. Василий – это телохранитель Ленина в фильме «Ленин в 1918 году». У 701-го был свой Василий.
В модном широком плаще, с которым он, казалось, не расставался, засунув руки в карманы, он вечно куда-то спешил, шагая широко и стремительно, величественный, пусть и неизменно похожий на личного охранника. Среди молодежи 701-го не было никого, в ком он не вызывал бы зависти и восхищения, и юные коллеги то и дело собирались вместе, чтобы обсудить всласть его важный вид и слухи о его героическом прошлом. Судя по их словам, даже карманы Василия окружала тайна: в правом скрывался немецкий пистолет B7 – всегда под рукой, в любой момент можно выхватить и палить без промаха, так, что на сто выстрелов – сто попаданий; а в левом хранилось выданное лично начальником управления (между прочим, прославленным генералом) специальное удостоверение, стоило его показать – и перед тобой открывались любые двери, и сам небесный император не посмел бы тебя остановить.
Кое-кто поговаривал, что под левой мышкой Василий прятал еще один пистолет. Но, честно говоря, своими глазами его никто не видел. Не видели – еще не значит, что пистолета не было; кто станет заглядывать Василию под мышку? Даже если бы и заглянули и оружия там не оказалось, молодые бы так легко не сдались и уверенно заявили: второй пистолет Василий берет с собой только на задания.
Может, конечно, так оно и было.
Для него, «телохранителя», еще один пистолет, еще одно таинственное оружие – все равно что для Жун Цзиньчжэня еще одна ручка, еще одна книга, самая обыкновенная, естественная рабочая потребность, такая же, как для других, скажем, обед.
Несмотря на столь выдающегося спутника, Жун Цзиньчжэнь вовсе не чувствовал себя ни смелее, ни безопаснее. Как только поезд тронулся, Жун Цзиньчжэня охватила необъяснимая тревога, возникло ощущение, будто за ним подглядывают, отчего ему было неспокойно, неуютно, словно на него все смотрят, словно он голый (и поэтому на него все смотрят), и он мучился, сжимался, был весь как на иголках от этой «наготы». Он не понимал, что с ним происходит, и не знал, как успокоиться. На самом деле все его дурные предчувствия рождались оттого, что он слишком тревожился о себе и слишком ясно осознавал необычность этой поездки…
[
