Надо заметить, что Жун Цзиньчжэню было свойственно зацикливаться на одной цели или мысли; возможно, глубокие познания и уникальная удача были как раз следствием его упертости, но именно из-за этой черты характера ему в тот момент всюду мерещились враги. Таким уж он был, гений Жун Цзиньчжэнь, он прочел горы книг, обладал широчайшим кругозором и неординарным мышлением, но в обычной жизни по-прежнему многого не знал и не понимал, а потому осторожничал, допускал ошибки и порой даже совершал глупости. За несколько лет он лишь однажды решился покинуть пределы 701-го – когда спасал сестру [мастера Жун]. Уже на следующий день он вернулся. Вообще-то после того, как Жун Цзиньчжэнь взломал «Фиолетовый шифр», он долгое время не так уж и сильно был нагружен работой, у него было сколько угодно возможностей съездить домой, и если бы он только захотел – пожалуйста, мы бы всячески ему помогли, дали машину, дали охрану. Но он сам каждый раз отказывался. Говорил, что охрана стережет его как преступника, это нельзя сказать, туда нельзя пойти, так какой, мол, смысл. Но на самом деле он боялся, что случится что-то плохое. Одни люди не могут сидеть в четырех стенах, страшатся одиночества, а он, наоборот, боялся выйти наружу, дичился посторонних. Профессия и слава и без того сделали его прозрачным и хрупким как стекло – ничего не поделаешь; так он еще и сам безмерно углублял и оттачивал это чувство, и тут уж мы тем более были бессильны… [
Итак, профессия, а еще чрезмерная осторожность и страх перед возможной опасностью удерживали Жун Цзиньчжэня в потаенной горной долине; время шло, а он все жался, словно затравленный зверь, в угол, куда его загнали, застыв в привычной позе, ничего не меняя в невыносимо монотонной жизни, воображением заполняя свой мир, свои дни и ночи. Теперь он ехал в управление на конференцию – он покинул 701-й во второй и последний раз.
На Василии, как всегда, был плащ, бежевый, немнущийся плащ, в котором он выглядел весьма стильно и, если поднять воротник, загадочно. Сунуть по своему обыкновению левую руку в карман Василий пока не мог: в ней он держал чемодан. Чемодан, не большой и не маленький, коричневый, обитый кожей и прочный как панцирь, был переносным сейфом, в котором хранились документы по «Черному шифру» и взрывное устройство, в любой момент готовое к запуску. Правую руку, как заметил Жун Цзиньчжэнь, Василий почти все время прятал в кармане плаща, как будто стеснялся какой-то кожной болячки. Однако Жун Цзиньчжэнь понимал, что никакой болячки в помине не было, зато был пистолет. Он его уже видел мельком, слухи до него тоже доходили, и он с некоторым отвращением думал о том, что Василий сжимает в ладони оружие и по привычке, и по необходимости. Продолжая, развивая эту мысль, он вдруг ощутил неприязнь и страх, потому что вспомнил одну фразу…
Оттого, что рядом с ним человек с пистолетом, а то и с двумя, Жун Цзиньчжэню стало жутко. Он думал: если оружие пустят в ход, значит, возникла опасность, и, может быть, оружие ее устранит, так же, как вода тушит огонь. А может, и не устранит, вода ведь тоже не всегда способна погасить пламя. И тогда… он не стал думать дальше, но в ушах смутно прозвучал отголосок выстрела.
Жун Цзиньчжэнь прекрасно понимал, что, если они попадут в переплет, если численный перевес окажется не на их стороне, Василий не только взорвет сейф, но и без малейших колебаний выстрелит в самого Жун Цзиньчжэня.
«Убрать свидетеля!»
Только он произнес про себя эти слова, как звук выстрела, уже затихший, снова громом грянул в его воображении.
Всю поездку Жун Цзиньчжэнь упорно боролся, сражался с упадническим настроением, ощущением близости беды и страхом перед ней, и дорога казалась ему нестерпимо долгой, ход поезда – мучительно медленным. Только когда они наконец благополучно добрались до управления, Жун Цзиньчжэнь расслабился и повеселел. Он храбро дал себе слово, что впредь (как минимум ему предстоял обратный путь) ни за что не будет так себя запугивать.
– Что может случиться? Ничего не случится. Никто тебя не знает. Никто не знает, что при тебе секретные документы.
Так он бормотал себе под нос, укоряя себя за паникерство и посмеиваясь над ним.
Конференция началась наутро.
Обстановка была торжественная, на церемонии открытия выступили начальник управления и трое его заместителей. Затем слово взял седовласый старец. Он представился первым руководителем исследовательского отдела, но в аудитории шептались, что это первый секретарь и советник самого ******. Жун Цзиньчжэню, впрочем, это было неинтересно, единственное, что его заботило – то, что этот человек снова и снова повторял:
Он говорил:
