Игорь Петрович пожал плечами:
— Слишком все обобщаешь… «Закон природы»! Ну, а если ты в плен попадешь, и поставят тебе выбор — предательство или смерть? Ты, допустим, как настоящий советский человек, офицер — не станешь предателем. Значит, ты выберешь смерть. — Он помолчал и рассеянно добавил: — Вот так…
Слава смешался, нахмурился и не сразу ответил.
— Нет, — сказал он твердо. — Это значит — я выберу честь!
Игорь Петрович снова пожал плечами, неопределенно кивнул.
Они были годками и однокашниками. Славу в детстве еще звали «офицером» за то, что он года два носил огромные для его роста серо-зеленые галифе, сшитые, наверно, из немецкой шинели. Время тогда было трудное, и никто, конечно, не думал, что Слава вырастет, выучится и действительно станет офицером.
Океан бушевал.
Волны сшибались с волнами, рушились с каменным гулом. А в матовой мгле водяной пыли висела семицветная блеклая радуга, такая чуждая здесь, в бушующем океане.
Рыболовецкое судно «Капитан Полухин» трепало штормом. Траулер то вышвыривало на гребень гигантской волны, то накрывало пучиной, из которой судно выкарабкивалось по крутому скату новой волны, наливая с палубы водопады, чтобы снова быть погребенным следующим валом.
Волны тяжко бились о корпус траулера, их удары сотрясали судно и звучали оглушающе, как взрывы.
Судовая команда жила и работала по авральному расписанию. На всех — неснимаемые спасательные оранжевые жилеты.
Когда велись палубные работы по устранению повреждений, моряки, подобно альпинистам, обвязывались страховочными концами, их накрывало волнами и швыряло, как буй.
В герметически задраенном судне стояла влажная парная духота. В машинном отделении — тропическая обморочная жара. Те, кто нес вахту на палубе, работали в обледеневших штормовках.
Ураган налетел внезапно, и во время спешной и трудной выборки трала капитану «Капитана Полухина» Василию Степановичу Шелесту лопнувшим стальным тросом рассекло плечо, раздробило руку, которой он все-таки успел заслонить голову. В бинтах, с подвешенной на косынке рукой в распоротом рукаве, но застегнутом на все пуговицы кителе, капитан находился в ходовой рубке.
Усохшее лицо его было серым, в щетине. Боцман, зябко ежась в мокрой робе и стесняясь того, что с него стекала вода и растекалась лужей по капитанской рубке, сипло канючил:
— Вам бы, Василий Степанович, в самый раз теперь принять и отдохнуть в каюте. Главное что? Трал успели выбрать и улов взяли. А ежели штормит, так на то и непогода, чтобы штормило. — Подумав, добавил: — Не я прошу, экипаж беспокоится.
— Беспокоится! — сердито произнес Шелест. — Практиканты у тебя там травят?
— В мертвую зыбь было. А теперь геройствуют, как на пожаре.
— Выходит, оморячились.
— Так, Василий Степанович, чего я могу им доложить?
— Доложите, капитан Иван Полухин не только ушибленный, а и тяжело раненный свой боевой пост не покидал и того же самого нам всем велел.
— Это точно, — вздохнул боцман, — ну, а все-таки уважьте людей.
— Это ты их сам уваживай, — брезгливо буркнул Шелест, — орешь на матросов!..
— Так ведь непогода голос глушит, ну и надрываю глотку. На эсминце служил, боцманской дудкой пользовался, а на рыболовецком — голосом.
Шелест отвернулся и, неспешно прихлебывая из крышки термоса крепкий, до черноты, от щедрот заварки чай, не расплескивая даже при сильных ударах волн, стал прогуливаться по качающейся рубке с устойчивостью канатоходца.
Боцман, следя за ним печальными глазами, произнес задумчиво:
— Человек вы — железо, Василий Степанович, никакая ржа вас не берет.
— Железо, которое скрипит, — усмехнулся Шелест.
— Скрипеть вы до самого конца своей жизни не будете, — твердо объявил боцман.
— Это почему же?
— А все потому: кто воевал и выжил, тому навсегда заказано на высоком уровне оставаться… Хотя бы потомкам в назиданье.
В годы войны Василий Шелест ходил вторым помощником на корабле, капитаном которого был Иван Полухин. Ставили мины, случалось, топили транспортники, ходили на десантные операции. Однажды совершили дерзкий таран фашистской подводной лодки, и, пока сторожевик с разбитой носовой оконечностью погружался, Полухин с высоты своего капитанского мостика отдавал приказание экипажу о пленении успевших всплыть фашистских подводников. Что на самом деле выглядело не чем иным, как спасанием утопающего противника командой утопающего советского корабля. Затем в шлюпках выгребали к суше в пургу, в стужу.
