В пути подобрали с аварийного надувного плота четырех моряков с потопленного немецкой подводной лодкой американского конвойного корабля. Один из моряков был офицером. Пользуясь тем, что Полухин владеет английским, офицер твердо объявил, что на правах старшего по званию берет команду на себя и приказывает вышвырнуть фашистов-подводников за борт, потому что именно они потопили его корабль. На что Полухин объявил:
— Хотя вы и старше по званию, но находитесь на борту советского плавсредства и, значит, согласно морскому закону, подчиняетесь мне. И командую здесь — я.
— Вы баптист? — спросил офицер.
— Коммунист! — ответил Шелест.
— Вы плохой коммунист! — твердо сказал американец. — Вам надо быть священником!
— Это вы меня крепко аттестовали, — улыбнулся Полухин. — Для веселья шутите?
— Здесь шутить? — офицер пожал плечами. — Сидя в гробу, в плавучем гробу?
— В гробу не сидят, а лежат, — заметил Полухин.
— Вы крепкий человек, — похвалил офицер и торжественно заявил: — Когда мы станем снова тонуть в этом адском холодном вашем Баренцевом море, с таким, как вы, человеком я буду чувствовать себя несколько теплее.
— Выгребем, — твердо сказал Полухин. — Нельзя нам не выгрести. Не позволим себе нарушить гостеприимство.
Джек Харди, так звали американского моряка, строго спросил:
— У вас есть медальон?
— Имеется, — сказал Полухин.
— Меняемся! — приказал Харди.
— Зачем?
— Затем, что я доверяю вам свое имя, а вы мне, если позволите, — свое.
— Пожалуйста, — согласился Полухин и предупредил: — Но недоразумения, в случае чего, не будет, опознают по обмундированию.
— Я не возражаю, если даже не опознают.
— Спасибо, — сказал Полухин. — Вы настоящий моряк!
— Вы тоже.
Их подобрал наш эсминец. Занесенных снегом, обмороженных, подняли на талях прямо в шлюпках на борт корабля. Они вываливались на палубу застывшие, обессиленные. Когда эсминец вошел в бухту, все корабли, стоящие на рейде, торжественно украсились вымпелами морского свода. А на причале выстроился оркестр и исполнил гулко марш в честь экипажа капитана Полухина.
Прощаясь, Харди, задерживая ладонь Полухина в своей руке, дружески подмигнув, сказал:
— Все-таки вы не настоящий большевик. Большевик должен быть — вот! — Харди показал сжатый кулак, скорчил свирепую мину, произнес укоризненно: — А вы? — Пояснил с нежной улыбкой: — Просто храбрый, добрый человек.
— Ну вот еще, — смутился Полухин и сказал по-русски: — Такой, как все наши.
— Не понял? — сощурился Харди.
— Вы нас извините, — попросил на английском Полухин, — забыли посоветовать салом лицо намазать. Теперь обмороженные места темными пятнами навсегда останутся.
— Но здесь, — Харди приложил ладонь к груди, — нет пятна и хорошо навсегда. Ну что же, прощайте! — И Харди, снова заговорщицки подмигнув, сказал вполголоса: — Все-таки вы, пожалуй, большевик, но не тот, какими я себе их представлял, но гораздо лучше. Чему я рад, между нами говоря.
Спустя некоторое время Полухин был награжден американской медалью.
— Это что, за спасение на водах? — осведомился Полухин.
— Нет, за боевые заслуги!
— Корабль свой я же все-таки утопил, — вздохнул Полухин. — И он мне как живой снится.
Вскоре капитан Полухин погиб. Погиб, прикрыв бортом своего нового сторожевика от фашистской торпеды канадское многотоннажное судно, следующее в составе каравана.
Подорванный сторожевик еще оставался на плаву и, погружаясь, вел огневой поединок с фашистскими самолетами, а караван судов в сопровождении конвоя все дальше и дальше отдалялся от гибнущего корабля.
Прибыв в Мурманск, группа канадских моряков спасенного Полухиным транспортника отправилась в донорский пункт, и там они потребовали, чтобы у них взяли кровь для раненых советских моряков, но чтобы при этом каждому из них выдали документ, сколько каждый из них отдал своей крови в благодарность за спасение своей жизни.
Василий Шелест считал себя моряком полухинской выучки. Вместе с ним он участвовал в десантной операции по захвату береговой батареи противника. Под огнем высадились в бухту и в пешем строю вместе с морскими пехотинцами атаковали гарнизон. И пока продолжался рукопашный бой, Шелест вместе с боцманом закладывал в горячие жерла стволов взрывчатку и подрывал крупнокалиберные береговые орудия, затем они отходили, преследуемые торпедными катерами, прикрываясь дымовой завесой. Иван Полухин скорбно сказал Василию Шелесту, стоя на открытом мостике:
— Вот, послал в штаб донесение: «Боевой приказ выполнен. С нашей стороны потери в живой силе незначительные». А что значит — незначительные? Когда каждый наш человек очень даже сам по себе — значительный, никто из них еще полжизни не прожил. И у каждого эта вторая половина жизни могла быть выдающейся и просто замечательной, а мы их потеряли, потеряли для всей нашей Родины…
— Без потерь боя не бывает, — заметил Шелест.
— Я так считаю, — сказал Полухин, — каждая наша потеря — тяжелая и невосполнимая, и не в смысле пополнения, а в большом человеческом понимании. После этой войны все люди все-таки поймут, что они все — люди…
