Его родители говорили по-русски. Возможно, они были ассимилированными болгарами, так как его имя в метрике было написано как Стефан, а не Степан — так его называли всю жизнь. В Украине были поселения переселенных болгар.
Он остался круглым сиротой в девять лет, когда умерли оба родителя, и провел пару лет в детском доме, из которого его вызволил сердобольный старший брат Дмитрий, когда женился.
В семье Дмитрия тоже говорили на русском. В школе и в вузах преподавание было тоже на русском языке.
Семья родителей моего отца тоже переехала в Запорожье из России и по-украински не говорила.
Для меня маленькой невдомек были эти семейные подробности. Создавалось впечатление мертвого языка, типа древнегреческого, так как никто живой на нем не говорил, а вещало лишь неодушевленное радио, и то в шесть утра.
На базаре, куда сельские жители привозили на продажу натуральные продукты, в отличие от радиоспектаклей, язык был совсем другим. Его называют «суржик». Это перемешанные украинские и русские слова, и он режет слух. В нашем регионе это распространенный диалект и подходит под определение украинского.
Напоминаю, это сведения тридцатилетней давности. Не знаю, как сейчас разговаривают. Образование в школе ведется на украинском языке с 1996 года, и из телевизора вещают тоже на довольно качественном украинском языке. Но в детстве мне хотелось спрятаться от этих звуков, коробила интонация.
Учеба в общеобразовательной школе начиналась с семи лет, и первые три года у нас не было украинского языка. Он начался с четвертого класса, один час в неделю. Английский был с первого класса, так как школа английская.
И тут возникли трудности. Я была мало наслышана, и язык шел с трудом, не так естественно, как русский, даже от писания украинских букв зависал мозг. Ситуация походила на мою любовь к скрипке и неприятие фортепиано, на котором нужно было играть в две руки.
Мозг перегружался и тормозил. То, что одни и те же ноты обозначают разные в басовом и скрипичном ключе, было выше моих сил. Кое-как, ползком, подписывая клавиши, я ковыряла фортепиано и точно так же кое-как ковыряла украинский язык.
Лет в одиннадцать у меня начало резко падать зрение. Была большая зрительная нагрузка, и тело начали взрывать гормоны. Мы ведь ходили в специализированную английскую школу, где было много часов английского, а также в музыкальную школу, которая включала в себя предметы: специальность, то есть скрипку, два раза в неделю, один раз в неделю фортепиано, сольфеджио, музыкальную литературу и хор или оркестр, не считая рисования и других параллельных занятий. Танцы к тому моменту уже отпали.
Моя мама предложила облегчить нагрузку с помощью отказа от украинского языка. Это был единственный предмет, от которого можно было отказываться, например, семьям военных или, как в моем случае, по медицинским причинам.
Дети военных переезжали с места на место, и им не было смысла изучать языки тех стран, в которых они жили. А вот в моем случае вопрос был неоднозначный. Мне подсознательно не нравился этот вариант. Что-то мне говорило, что, живя на Украине, нужно знать украинский язык. Но дело было сделано: мама сходила в школу и написала заявление.
Во время уроков украинского я бесцельно шаталась по школьному двору или сидела на лавочке. Далеко за сорок пять минут не уйдешь — по коридорам и школьному двору только. Может, один пустой сорокапятиминутный урок и не делал погоды, а может, мои глаза отдыхали.
На самом деле я много читала — в этом и была нагрузка на зрение. Приходя со школы, я валилась с книжкой на нагретую солнцем родительскую кровать в тихой спальне и читала часа два-три-четыре до вечера, когда начинался ужин, уроки и другие занятия. Как я уже говорила, у нас была солидная библиотека. Мама и тетя в вольные шестидесятые накупили множество подписок классиков. Эти часы были одними из счастливейших в моей жизни, и я, конечно, не жалею об этой нагрузке. Думаю, мне пошло на пользу.
Средняя школа закончилась восьмым классом без эксцессов, и украинский язык не понадобился.
Последние два года школы зрение падало каждый год, но потихоньку восстанавливалось, благодаря разноплановым оздоровительным процедурам. Раз в году, зимой, меня отправляли в больницу на профилактику. Как результат, зрение перестало падать резко, хотя пришлось носить очки. Вот так зрение у меня стабилизировалось, а навыки, особенно письма на украинском языке, утратились.
Это не воспринималось как потеря, потому так как первый раз я поступала в медицинский институт в Москве, и там, очевидно, не нужен был украинский язык при поступлении. Второй, успешный раз я поступала уже на стоматфакультет в Крыму, где тоже украинским языком не пользовались.
Начало девяностых было тяжелым временем, и языковым вопросом не заморачивались.
