На тот момент моя тетя Нина жила в Сибири, в Забайкалье. Они с мужем поехали строить БАМ — Байкало-Амурскую магистраль, впоследствии провалившийся грандиозный советский проект, который должен был соединить Европу и Азию железной дорогой. Дорогу-то построили, провальной была экономическая часть проекта. Строители лучшей жизни жили во временных жилищах — вагончиках — в Нижнеангарске.
Поселок представлял собой очищенный от леса участок тайги с дорогами из грязи, тротуарами из досок, которые мало помогали, и вагончиков. По поселку бегали стаи собак — для природы обозначающие людское превосходство над дикими зверями. С собаками ходили в лес и везде, они были провожатыми и охраной.
У моих тети и дяди было две лесные собаки — Витим и Тыя, тоже названные в честь байкальских рек. Тыя была невероятно умна и лидерствовала в дворовой стае, ставя на место даже Витима.
Тетя присылала длинные из Нижнеангарска письма о невероятной жизни за 6500 километров от нас, которые бабушка читала вслух. В одном из них сообщалось, что они взяли себе еще одного щенка русского спаниеля — Чару. Кажется, ее взяли уже с именем. А может, это была идея моего дяди, который назвал именами рек и других собак.
Охотники практически подарили щенка. По убеждению собачьих заводчиков, чтобы собачка хорошо жила и была здорова, за нее надо было заплатить. За Чару заплатили символический рубль.
Рубль свое дело сделал, и собачка действительно была здоровая и жила долго. Чара была одной из первых щенков помета, поэтому довольно крупной. Окрас черно-белый с перевесом в черный, но на лапах было много белого, и они были будто в крапинку — черные точки на белом фоне. Длинные ушки были украшены кокетливыми колечками кудряшек. На почти черной морде — белая метка посреди лба и немного белых пятен и крапинок. Умные глаза не сводили взгляда с обожаемых людей. На лапах — перепонки для бега по болотам и мохнатая шерсть между пальчиками. Завершал это создание всегда виляющий вместе с задом обрубок хвоста. По породе хвост отрубают, и всю жизнь потом пришлось вилять попой.
Охотиться Чару никто не научил, лапы с перепонками не пригодились.
Воспитывали Чару дворовые собаки, так сказать, «бэбиситили», пока «родители» были на работе. Собаки стаей бегали по поселку, но при виде своих хозяев приходили в чувства и становились домашними животными.
Первые месяцы маленькая Чара жила с людьми в вагончике, а не на улице. Это делало ее намного ближе к людям, чем к собакам.
Собачье воспитание в стае окончилось, когда семья переехала в Северобайкальск. Витим и Тыя остались в Нижнеангарске. Мой двоюродный брат Костя взялся за воспитание Чары.
Северобайкальск уже был настоящий город с блочными пятиэтажками. Семья поселилась в таком доме, на пятом этаже — с видом на Байкал. В кольце двора домов остался кусочек тайги, который был внутренним садиком и парком.
Шел 1979 год, и Чаре было всего несколько месяцев, а Косте 13 лет. Она попала в позицию младшей сестры. Костя учил ее безопасно переходить дорогу: сначала смотреть налево, потом направо; переходить дорогу по зебре. Чара исполняла команды вдохновенно, вылетом ушей отмечала повороты головы. Другие команды были более собачие: сидеть, стоять, танцевать на задних лапах и давать лапку.
Костин папа игрался собакой, как больной ребенок. Учил её разговаривать. Ее козырными номерами были «мама» и «ай-ай-ай».
Чара переносила эту тиранию воспитания с энтузиазмом и ангельским терпением.
Собачьей еды на тот момент не существовало, и Чара ела всё, что ели люди в семье. А люди ели борщ, суп и картошку. Супом споласкивали консервную банку от тушенки и поливали картошку маслом из рыбных консервов. Как безмолвное животное могло жаловаться, если другого не знало? Ее еда по минимуму пахла мясом или рыбой.
В семье еще жила кошка Манька, которая учила маленькую Чару плохому.
Тетя много лет спустя рассказывала мне такую историю. Видела через зеркало хулиганский инцидент, который происходил в кухне на обеденном столе.
На столе стояла большая трехлитровая банка с маринованными помидорами. Любопытная Манька запрыгивала на стол и бесстрашно запускала лапу в огромную банку с консервированными помидорами. Когти прокалывали шкуру помидора и прицеплялись к лапе, которая вытаскивала пронзенный помидор из банки. Но лапе помидор не удерживался и срывался в свободный полет, покинув собратьев в банке. Сначала близко падал на стол, скатывался с него, плюхался мокрой бомбочкой на пол и расквашивался. В последнем видоизменении поддавался тщательному анализу собачьего носа, после чего интерес кошки и собаки к этому помидору пропадал, и приключения начиналось снова. Мою тетю так развлекло это представление, что не хотелось их прерывать.
