Французский поэт Гийом Аполлинер в одном из своих стихотворений назвал память cors de chasse, то есть охотничьим рогом, чей затихающий позыв уносится вместе с ветром. Мы храним в себе множество ложных, искажённых воспоминаний. Мы готовы поклясться, что всё произошло именно так, а минутой позже обнаруживается крайне правдоподобное свидетельство, которое заставляет полностью пересмотреть ход событий. Учитывая, что мы постоянно ведём «повествование» о своей жизни, мы с лёгкостью можем стать заложниками не того, что действительно произошло, а своей субъективной интерпретации, своей истории об увиденном. В лучшем случае истории получаются субъективными, вре́менными и локализованными, а самые основополагающие и настойчивые из них – те, что мы придумали в детстве. Начиная с младенчества, мы неустанно интерпретируем свой опыт. Выживание и благополучие ребёнка зависят от таких вопросов, как: «А Другой стабильный, надёжный и достоин доверия или всё наоборот?» Разумеется, выборка ребёнка ограничена небольшим кругом лиц, но придумывание историй, так называемых интерпретированных нарративов, – это единственный доступный ему инструмент, и он обязательно начнёт им орудовать во взрослых отношениях. Можно сказать, что этот вопрос, как и многие другие, в составе главных элементов уже содержит каскад предварительных допущений. Вот ещё несколько примеров таких вопросов: «Я имею право просить то, что мне нужно, или от этого станет только хуже?», «Мне позволено выражать собственную реальность или она должна меняться под действием очередных Sitz im Leben (обстоятельств), чтобы становиться безопасной и приемлемой, или нет?», «А что можно сказать обо мне? Я приемлем таким, каков я есть? Или я должен исхитриться втиснуть себя в какую-то форму, которая будет приемлема и, возможно, любима?» Вре́менные, приблизительные и зачастую инфантильные отражения мира, а также истории, которые возникают на их почве, складываются в полноценную операционную систему, которая управляет жизнью человека. Я называю её «метаисторией», или повествованием об историях. И неважно, насколько сознательной или зрелой стала личность, она всегда будет в поиске современных решений, реакций, ожиданий, чтобы пропустить их через перегонный куб своих исторически сложившихся повествований. Игнорировать это преобладающее влияние, эту предвзятость настоящего момента – значит оставаться пленником истории. Не важно, сколько этажей в небоскрёбе, лифт всё равно сперва проезжает через нижние. Насколько мы свободны в тот или иной момент времени и в какой степени мы познаём окружающий мир через искажённую призму своих надуманных представлений, вопрос парадоксальный, одновременно озадачивающий и дающий возможность ясно видеть. Значит, можно определить интенсивную психотерапию как непрерывную критику нарративных структур[14].
На протяжении многих лет самая полезная, самая прагматичная с практической точки зрения концепция Юнга касается комплекса. Хотя он и не сам предложил этот термин, он использовал его, чтобы объяснить, как любой стимулирующий момент извне может стать катализатором фрагментации нашего прошлого опыта. Все наши системы восприятия фиксируют энергетический запас, травматизацию, значимость каждого момента, и у этого кластера энергии есть не только обязательная к представлению программа, но и возможность проявить себя через наше физическое тело. Он де-факто снабжает нас призмой, через которую мы смотрим на новый, уникальный момент своей биографии. Это выдающееся открытие, с научной чёткостью выверенное описание того, что прошлые поколения людей выразили в народной мудрости. «Напиши письмо, но повремени с отправкой несколько дней и проверь, не пропадёт ли у тебя желание высказать всё то, что там написано». Или: «Посчитай до двадцати, прежде чем ответить». Человечество давно признало существование спектральной энергии, которая проходит сквозь нас, овладевает нами на короткий момент, а затем снова откатывается назад в бессознательное. Даже «современный» Гамлет мог бы осознать присутствие независимой силы внутри себя, когда сетовал: «Так блекнет в нас румянец сильной воли, когда начнём мы размышлять, и робкий путь склоняет прочь от цели»[15]. Какое блестящее описание души, стеснённой оковами комплекса. Блекнет румянец воли от размышлений… Интересно, можем ли мы заметить, как это происходит? Или понять, как старый, порядком истрёпанный шаблон снова заменил собой доступный в настоящем моменте спектр возможных реакций взрослой личности? Как отмечал Кант, сквозь очки с синими стёклами видится только синий мир, в котором доступны только синие варианты выбора.