Много лет спустя Стивен с женой жили в Испании, и однажды ночью что-то жутко забарабанило по жестяной кровле, подняв их с постели. Дождя не было, над крышей не росли деревья, которые могли бы создавать этот грохот. Они сразу же почувствовали присутствие сверхъестественного, и, вопреки доводам рассудка, оба подумали, что некая призрачная сущность пытается пробраться внутрь. Наутро пришла телеграмма из Нью-Йорка, известившая о смерти отца, которого не стало как раз в тот час. Позже он написал стихотворение о той ночи под названием My Ghost или «Мой Призрак»:
Стивен пришёл к выводу, опять же вопреки здравому смыслу, что его отец, лишённый крова, ищет тепла, ищет места, где его наконец-то примут.
Если мнение Стивена об отце было искажено всепроникающей историей, притом лживой, то его взгляд на мать лёг в основу метаистории, которая распространилась и на других женщин. Она брала начало в заботе и открытости, с которой его воспитывала мать. Он рассказывает об одном случае, который произошёл с ним на тернистом пути подросткового возраста, где в изобилии встречались непростые испытания:
В стихотворении Стивен рассуждает о том, как этот момент повлиял на его дальнейшую жизнь. Открытость и доверие матери, как он подозревает, позволили ему создать историю о доверии и спокойствии в отношениях с женщинами на всю оставшуюся жизнь. А вот если бы я, например, озвучил подобную просьбу, то, уверяю, в тот же день моя голова красовалась бы на пике за воротами.
Отец моей матери был шведским шахтёром, который приехал в Америку в поисках лучшей жизни. Но немногим позже шахта, в которой он работал, обвалилась и похоронила его под обломками. Мама тогда была совсем маленькой и не успела хорошенько запомнить его. (То была одна из угольных шахт, за закрытие которых по причине небезопасных условий труда в Иллинойсе и Пенсильвании боролась знаменитая Матушка Джонс[22]. Тогда за погибших ничего не давали – ни золотых часов, ни страховых выплат, ни пособия.) Её мать была чудесной женщиной, но умела только шить, чем и стала зарабатывать на жизнь. В начальной школе моя мама носила платья из мешков из-под муки, которые в то время делали с узорами. На всех её учебниках и школьных документах стояла печать «I». Многим позже она узнала, что буква «I» означала «Indigent» (малоимущий). Она росла в нищете и, разумеется, через это обстоятельство вобрала в себя по уже знакомой нам схеме экзистенциальной защитной системы подавляющее чувство собственной неполноценности и изначальной никчёмности. Возможно, вы подумаете, что те два случая, о которых я намереваюсь рассказать, просто нелепая выдумка, но всё это было на самом деле. Поразмыслив над ними, вы поймёте, что они не лишены своей «логики», обусловленной неодолимой силой предпосылки её основной истории, которая властвовала над ней в детстве и продолжала управлять её жизнью. Когда у мамы уже был я, она узнала, что соседского мальчика, который занимался теннисом, родители отдают на музыку. Тогда она сказала, что я не должен больше дружить с этим мальчиком. Она не хотела меня чем-то обделить – она пыталась меня защитить. По её мнению, каждый, кто имел доступ к таким признакам роскоши среднего класса, как музыка и теннис, наверняка вращался в кругах более обеспеченных, чем наш. Не пуская меня туда, она старалась оградить меня от унижения, которое постоянно испытывала сама. Эта история, интернализация, то есть процесс превращения убеждений, ценностей, оценок других людей и норм поведения в качества собственной личности, её тяжёлых бытовых условий, доминировала в нашей семье.