В центре процесса подготовки находится растянутый на много лет личный анализ, которому необходимо посвятить сотни часов интенсивной работы с самими собой. Сюда нужно добавить регулярные встречи с оценочным комитетом, задача которого наблюдать за развитием этого процесса. Помню, как один из кандидатов пришёл на первое собеседование и сказал, исходя из имеющегося академического опыта: «Я понимаю, что вы здесь для того, чтобы провести меня через процесс». «Нет, мы здесь не для этого», – тихо ответила моя коллега. Молодой человек подумал, что она плохо его поняла, и повторил сказанное, но она снова ответила: «Нет, не для этого». Так между ними завязалась очень интересная беседа.
Можно много лет упорно трудиться, сдавать экзамены, писать научные работы, повышать квалификацию и всё равно оказаться, по заключению комиссии, не готовым для перехода на следующий этап процесса. Этот качественный анализ, пусть даже несовершенный и необъективный, успешно справляется с миссией принудить воспринимать со всей серьёзностью наставление Юнга, которое он дал всем раненым целителям: «Ты не сможешь провести пациента дальше той черты, до которой дошёл сам». Человек не может проводить, вмещать, понимать и иной раз облегчать процесс, который не выстрадал сам.
Когда я перевёз семью в Цюрих в августе 1977 года, прошло всего несколько дней после смерти Элвиса. Я с удивлением заметил на девственно чистой швейцарской стене одинокое граффити Elvis lebt. Я не только понял смысл этого всеобщего девиза, но и осознал, как мало я на самом деле знаю о жизни, которая продолжается после смерти. Сначала мы неделю жили в пансионе – общежитии для приезжих. В первую ночь после того, как я перетаскал восемь чемоданов по лестнице на четвёртый этаж, я лежал и слушал скрежет тормозов курсирующих внизу трамваев. На рейсе 747, который нёс нас над бурными волнами океана, во время полёта настойчиво играла песня «Hotel California». Голос всё повторял и повторял: «You can check out any time you like, but you can never leave», то есть «Ты можешь выписаться из номера в любое время, но уехать никогда не получится». И вот я лежал в темноте и думал: «Что я наделал? Я увёз из дома всю семью на целый год ради этого глупого приключения, а добравшись наконец сюда, я ума не приложу, что делать дальше».
Пансион быстро вытянул из нас все отложенные деньги, и тогда я осознал разительное, при том постоянно меняющееся отличие американского доллара от швейцарского франка. Но беспокоиться было не о чем. Я взял займы в Нью-Джерси, откуда мы как раз приехали, которые покрыли бы все наши расходы. Одна беда: деньги всё никак не приходили. Я лихорадочно ждал этих чеков до декабря, когда доллар резко упал по отношению к швейцарской валюте. Наконец перевод пришёл, но вместо суммы, эквивалентной, условно, десяти тысячам долларов, я получил едва ли не половину… Как это произошло? Благодаря узколобости Америки, которая не обращала внимания на весь остальной мир, паритетные отношения доллара и швейцарского франка изменились в пользу последнего приблизительно в два раза по сравнению с июнем того же года, когда я оформлял займы в Нью-Джерси. Но что же случилось с нашими чеками? Я имею в виду не колебания обменного курса, а почему деньги так долго не приходили. Мне всё стало ясно, когда я взглянул на конверт. В то время отправка письма первым классом по Америке обходилась в 13 центов, а послать письмо за границу самолётом стоило как минимум 26 центов. Какой-то гений в Нью-Джерси об этом не знал и приклеил на конверт более дешёвую марку, и письмо отправили морем, после чего оно задержалось из-за забастовки британских докеров. Когда оно наконец прибыло, то потеряло 45 % своей изначальной стоимости. Поэтому первый месяц я был весь объят паникой и искал работу. Первым делом обратившись в специальное агентство для этих целей, я оплатил его услуги только для того, чтобы узнать, что швейцарцы очень нехотя выдают разрешения на работу, а без разрешения трудиться нельзя.