И это были ещё цветочки. Зимы в Цюрихе обычно серые и дождливые, и вид на величественные Альпы открывается редко. Некоторые коллеги в США всё повторяли, как же мне повезло иметь возможность кататься на лыжах в Альпах. Я уж не стал рассказывать им, что снимал жалкую хибару, питался только супом и хлебом и целыми днями носился между институтом, анализом и преподаванием в школе. Так как я заслужил репутацию хорошего учителя, меня направили вести занятия у высшего эшелона управленческого персонала местной фабрики. Сперва мы тоже начали общение довольно холодно, но позже подружились, и меня, бедного иностранца, эти радушные люди стали приглашать в гости, за что я им до сих пор благодарен. Я не только учил их английскому языку, но и показал им, что значит быть американцем в лучшем смысле этого слова. Мы читали статью о засыхающих деревьях в Шварцвальде, и тут я сказал, что Швейцария должна перейти на неэтилированный бензин, на что они ответили: «Но ведь невозможно изменить всю страну». Я сообщил, что в Америке этот переход осуществили несколько лет назад, и теперь автомобилистам на всех заправках предлагают бензин Bleifrei. Ещё один обмен культурными особенностями произошёл, когда всё руководство фабрики страшно переживало за своих детей, которым предстояло сдать экзамен Matura. Это испытание принято проходить в 14 лет, а по его итогам становится ясно, куда в дальнейшем пойдёт ребёнок – в университет, профессиональное училище или в рабочие. Я сказал на это, что в 14 лет невозможно решить, кем ты хочешь стать. «Но, – возразили они, – невозможно же просто взять и изменить свою жизнь!» Тогда я ответил: «А как вы думаете, что делаю в вашей стране я, сорокалетний человек?» В Америке я был профессором университета, и вопрос с моей профессиональной деятельностью был решён раз и навсегда, а здесь я учу английскому, работаю уборщиком – словом, тайно выполняю Schwarzarbeit, чёрную работу, из-за которой меня могут в любой момент выдворить из страны. Они уставились на меня, с удивлением осознавая последствия моего решения. Должно быть, им ярче запомнился наш культурный обмен, чем новые английские слова.
Тем временем я познавал всю убогость одинокой жизни. Помню, как я взял в магазине банку с каким-то содержимым, подумав, что там курица, а дома обнаружилось, что я купил свиную рульку. Но зато я выучил новое слово. Каждый день преподносил уроки, и зачастую суровые. Однажды мне пришло письмо от дорогого сына Тима, который от руки переписал всю первую страницу газеты Philadelphia Inquirer, чтобы порадовать отца. Я никак не мог унять слёз и всё плакал от понимания силы его любви, и даже сейчас, много десятилетий спустя, я чувствую прилив благодарности. Зима в Цюрихе – это месяцы сплошного серого тумана и мороси, которые лишь изредка дают возможность вспомнить, что на небе есть солнце. У меня было настолько мало денег, что в качестве «развлечения» я катался на трамвае, выбрав какой-нибудь из 14 маршрутов, только чтобы не сидеть дома. Как-то мне удалось выучить названия аж 150 остановок. У меня был оформлен студенческий проездной на месяц, так что я мог объезжать город «бесплатно» с утра до вечера хоть каждый день. Не очень-то похоже на катание на лыжах в Альпах. Да, в институте были богатые вдовы, и иногда к нам заносило эстетов, которым удавалось устроить себе красивую жизнь. Но большинству из нас приходилось влачить жалкое существование, еле сводя концы с концами. Как мне напомнил друг из Монреаля Жан Бауэр, наши аналитики не говорили нам, как выбраться из депрессии, а рекомендовали возвращаться назад в квартиру и сидеть со своей тьмой, пока не сойдёшь с ума, не уедешь домой или пока значение депрессии себя не проявит. Мы – Жан, Гай, Присцилла, Гэри и Дэннис – приехали из разных регионов и редко теперь видимся, но нам всем пришлось пережить самый чёрный ночной час своей души. Несмотря ни на что, мы выстояли. А имена тех, кто уехал домой, я уже и не помню.
Итак, прошло ещё шесть лет моих бесконечных вояжей между США и Швейцарией, между семьёй, академией, интернатурой в психиатрической больнице, анализом и попытками справиться со спартанскими бытовыми условиями. Даже когда мне казалось, что всё это чистое безумие – а так, вероятно, и было, – я не мог остановиться. Я чувствовал, что напал на след чего-то совершенно мне необходимого, без чего моя духовная жизнь пойдёт прахом. Пока я из кожи вон лез, чтобы всё успевать, не переставал думать – не перестаю и сейчас – о том, на какие жертвы шла моя семья. То были мои ежедневные муки.