Но к 1348–1349 годам почти половина Европы погибла от Чёрной смерти. Вены королевских особ начали медленно и долго кровоточить, и стремящийся к выгоде буржуазный светский город возник как альтернатива отмершему старому. После того как разрушились ветхие иерархии и пошатнулись устоявшиеся ценности, где оказался человек? Как ему теперь следовало делать свой выбор? Первые настоящие «модернисты» появились уже в 1600 году: мы видим их в духовном опустошении Макбета и невротических страданиях Гамлета, ибо, как говорит Улисс в пьесе «Троил и Крессида»: «Ослабь эту струну и услышь, какой разлад последует».
Коротко говоря, интеллектуальный и эмоциональный долг литературного, философского и художественного модернизма заключается в критике общепринятых структур и демонтаже их иерархии ценностей. И проект постмодернизма, от Беккета до Стивена Данна, состоит в том, чтобы выяснить, как человек должен жить в последующих условиях нестерпимой духовной неопределённости: как он делает выбор, во имя чего и в рамках какой более масштабной перспективы, если она вообще существует?
В качестве эпиграфа к одному из своих ранних стихотворений Стивен Данн цитирует остроумное высказывание Оскара Леванта об атеисте – это человек «без невидимой системы поддержки». Несмотря на то что в богатом творчестве Данна есть множество тем для плодотворных исследований – перипетии интимных отношений, призраки семейного прошлого, тщета и банальность повседневности, – постмодернистом его делает выявление едва заметных, исчезающих следов ушедших богов, что вызывает у меня неизменное уважение. Его работа на протяжении десятилетий созвучна ядру постмодернистской дилеммы, согласно которой человек в этот час вынужден находиться, как сказано в названии одной из его книг, «Среди Ангелов». Немецкий философ Хайдеггер так описал это состояние: между богами, которые испарились, и богами, которые ещё не пришли. Поскольку все мы обитатели этого мрачного времени, объект исследований Данна достоин уважительного рассмотрения, ведь он озвучивает извечный вопрос: что происходит с душой сейчас, куда лежит её путь и на свет каких маяков она ориентируется в мрачных потоках нашего времени?
Другие поэты эпохи модерна и постмодерна воплотили этот духовный переворот в своих метафорах. Соответственно, мы больше не находим привычных аналогий, например, возлюбленной в образе «красной, красной розы» (Бёрнс), а видим диссонирующие, нарушенные представления: «распростёртый на столе пациент под наркозом» (Элиот) или «веки умолкнувших пещер» (Тейт). Вполне осознанно Данн берётся за труд, обозначенный С. Дэй-Льюисом в следующем виде:
Начиная с первой книги и заканчивая последней, Данн не изменяет своей задаче: его противоречивое призвание – жить в мире, в равной степени населённом и покинутом богами. Стоит ему только уклониться от этой задачи, как её важность вновь заявляет о себе. Как сказал Кеннет Берк, строка «того истерзанного плавниками, измученного звоном моря» из стихотворения Йейтса провидчески перекликается с бессознательным как «измученным дьяволом, истерзанным Богом морем». В первой книге «В поисках дыр на потолке» Данн описывает, как лирический герой его стихотворения сверлит дыру в потолке, отвечает на глупые вопросы по этому поводу, оборачивает всё в шутку, пока его не посещает мысль:
В этом почти комическом тропе «дыра в потолке» можно увидеть, тем не менее, разрушенную иерархию, разорванную связь между метафизическими слоями, которые когда-то обеспечивали священные писания, мифы, ритуалы племени и церковная власть с трансцендентным Другим – «тем, кто живёт наверху», если угодно. Эта тема звучит не только у Беккета, описывавшего двух бродяг, вечно ждущих на обочине, но и в упоминавшемся ранее «Кухонном лифте» Пинтера, где два неумелых головореза ждут указаний «сверху». Им предъявляют гротескные, абсурдные требования на клочках бумаги, исписанных зловещими каракулями, которые доводят до убийственной развязки. Или снова вспоминается Йейтс, который объявляет, что с тех пор, как его «лестница» исчезла, у него осталась на руках только «сердца грязная лавка тряпья и костей».