Дантовская иерархия, лестница Иакова, вращающееся мировое древо Иггдрасиль, священная гора, тотемный столб, центральная ось шатра или скинии, изумрудная скрижаль Гермеса Трисмегиста – всё исчезло! Когда вертикаль исчезает, остаётся только горизонтальный план, хотя эхо продолжает звучать: «Мой голос всё ещё вспоминает то время, когда я верил в молитву как в способ получить желаемое» («Биография от первого лица»). И мы отправляемся на поиски прекрасного симуля́кра духа: «Откопай бренди, которое зарыл в прошлом году. Отпей. На вкус оно покажется как мускус религии, от которой ты отвернулся ради сладкого вкуса женщины» («Подтачивание смерти»). В этих последних строках мы видим два никогда не теряющих актуальность, но пресных суррогата богов: выпивку и секс среди многих других соблазнов души.
Элементарный психодуховный факт, или, лучше сказать, психодинамика, заключается в том, что, не ощущая «богов» как высшее присутствие, мы проецируем нашу потребность в них на объекты вожделения. Ответом на духовную засуху модернизма послужили либо инфантилизирующий регресс фундаментализма, либо отвлекающие факторы массовой культуры.
Ни то ни другое не ново. В XVII веке мистик и математик Блез Паскаль заметил, что современная ему популярная культура служила одним большим divertissement, или развлечением, дабы никто случайно не осознал масштаб опустошения души. Или, как выразился Юнг в одном из писем, «модерн» упал с крыши средневекового собора в бездну бессознательного. Когда исчезают боги, оставленный после них вакуум порождает расстройства влечения. Так наркотики различного назначения и материализм служат нашими основными средствами лечения этой экзистенциальной дилеммы. Если бы хоть один из этих анальгетиков помогал, то мы бы уже это заметили. Маленький грязный секрет нашего времени заключается в том, что мы все знаем, что они не работают, но делаем вид, что не знаем этого. Однажды у меня был клиент, который постоянно покупал автомобили, по нескольку штук в год. Дитя бедности и суровой атмосферы в семье, он спроецировал нуминозное на блестящие куски металла, которые курсировали мимо его эмоционально стерильного дома. Машины для него олицетворяли свободу, мобильность и, самое главное, эмоциональную связь. Хотя он и смеялся над своей одержимостью автомобилями, неудачным поклонением неизвестному богу, он не мог избавиться от их влияния на свою психику, что свидетельствует о том, насколько глубока в нас потребность в связи с трансцендентным Другим. Все виды зависимости, все расстройства влечения, как метко окрестил их Рембо, – une saison en enfer, «одно лето в аду», главным образом потому, что мы не устаём снова и снова выбирать этот ад.
Так в чём же состоит альтернатива? Как человеку смириться со своей отчуждённостью, жить в этом мире и находить в нём хоть какой-то смысл? Бо́льшая часть работы Данна направлена на решение именно этой дилеммы. Но всё же ясно, что полученные ответы принадлежат только ему и не предназначены в качестве общих рекомендаций. Он презирает пророков, педагогов, демагогов, проповедников и политиков. Что касается его собственного отчуждения, он с готовностью признается, что держит метафоры в опасной близости к самодовольству, спрятанному под каблуком его ботинка («Узнал, что авиакомпании будут выявлять потенциальных угонщиков самолётов по психологическому профилю»), и тем не менее пишет: «Они хотели, чтобы я сказал правду, я ответил, что жил среди них долгие годы, как шпион, но всё, чего я хотел, заключалось в любви» («Чего они хотели»). В целом Данн нашёл свой путь в окрестностях любви – любви к друзьям, хорошей выпивке, баскетболисту, который забрасывает мяч в кольцо, к абсурдности напыщенного, к иронии, извращённости, неожиданностям и переменам и, самое главное, к самому сокровенному, в чём только мог признаться мужчина: «Я люблю само материальное тело, созданное для того, чтобы сносить неудачи, и разум, беспомощный разум, который так часто вынужден думать о них». Разве, кроме, пожалуй, Йейтса, который считал, что «человек влюблён и любит то, что исчезает. Что здесь ещё сказать?», кто-то ещё мог дать более лаконичное определение нашего нынешнего состояния? Получив два подарка – жизнь и осознание её драгоценной быстротечности, – мы должны ответить за две вещи: жизнь, прожитую в полной мере, и жизнь, от которой в итоге отказались. А пока наша задача – использовать лишь ветхие инструменты, которые не слишком годятся для работы. Мы «обречены на неудачу», но вынуждены размышлять над её хитросплетениями. И снова Йейтс напоминает нам, что из ссоры с другими вырастает риторика, а из ссоры с самими собой расцветает поэзия или, возможно, честная психология. Созданный для поражений, но вынужденный сокрушаться – разве можно найти лучшее определение для внутреннего раскола, для невроза, которому мы служим? Из таких руин может родиться только творчество, которое смягчает и облагораживает наши страдания, ведя от простой патетики к подлинной трагедии.