Р. М. Рильке предположил, что призвание поэта в глубине души – восхвалять. Восхвалять то, что есть; восхвалять чудо и ужас мира. В стихотворении «Среди ангелов» Данн изображает метафорического ангела-хранителя, которого можно рассматривать как личность и миссию самого поэта:
Эта надежда возникает не из высокомерия. Веря, творческая душа делает бесценный вклад в разобщённый мир, мир, в котором поэзия, как заметила Эдна Сент-Винсент Миллей, не строит мостов и не сращивает сломанные кости, но всё же может питать душу. А без внимания к душе мы страдаем, болеем и умираем задолго до того, как наступит смертный час. Рильке говорил о поэте как о «пчеле Невидимого», Эзра Паунд называл поэта «антенной рода человеческого», а для Данна сопровождающий его гул – это звук Dasein, или да́зайн («бытие» Sein + «здесь» da), который врывается в мир и бурлит в наших венах. Это те же резонансные энергии, которые движут звёздами и когда-то собрали в созвездия мифы наших предков.
«Миф» Данна для обедневшего мифами времени состоит в том, что сейчас мы находимся среди ангелов, и их древнее предназначение, как это ни абсурдно, становится нашим.
В каком бы блеске ни воплощались боги древности, когда один из Них является перед Данном в «Танце с Богом», его наряд уже изрядно потрепало время, но он по-прежнему говорит загадками, запутывает и неизменно исчезает: «Тогда он ушёл, не поблагодарив, не подав никакого знака, что что-то почувствовал кроме земного мгновения…» («Танец с Богом»). А говорящий остаётся растерянный, озадаченный, полностью осознающий, что он, как выразился Йейтс, «болен желанием и привязан к умирающему животному».
Данн признаёт абсурдность настоящего момента, которым мы наделены. Когда Камю заметил, что жизнь имеет смысл именно потому, что она абсурдна, он, как мне показалось, утверждал, что любой «смысл», предлагаемый нам, – это чья-то чужая посылка, и не обязательно наша. Нашу же надлежит собрать воедино ценой экзистенциального бунта в нашей безнадёжной, обречённой на вымирание, но светлой передышке между великими мистериями. И Камю, и Данн обратились к Сизифу как к прототипу этого парадокса. Когда он принимает решение закатить предначертанный судьбой камень на предначертанный судьбой холм затем, чтобы лишь скатиться назад по предначертанному судьбой пути, он отнимает у богов их ужасную независимость, а вместе с ней и некоторую долю духовной свободы. В этот момент Данн представляет, как:
Как художник, пребывающий посреди Сизифовой стези, именуемой жизнью, Данн озвучивает последнее пожелание к человечеству:
Итак, сейчас мы здесь, а потом нас здесь не будет… а пока мы идём дальше. В книге «Идущий свет: эссе и мемуары» Данн одобрительно цитирует своего современника, поэта Стэнли Кьюница: «Я мечтаю об искусстве настолько прозрачном, чтобы сквозь него можно было увидеть мир».
В этом заключается достижение Данна: призма, через которую мы видим самих себя, которая на мгновение проясняет нелепости и неясности текущего момента и с которой – через связующие нити искусства – мы входим в резонанс с гулом, скрытым под поверхностью. Стихи Данна – это безмолвное обращение к тайне и откровенная исповедь о том, что даже мы можем время от времени испытывать невидимую поддержку.
Это напоминание о том, что природа или Божественное наделили нас врождёнными ресурсами не только для выживания, но и для того, чтобы мы постепенно могли стать полноправными хозяевами своей жизни и добавили свою крошечную деталь к великой мозаике бытия.