Рядом с нашим домом тянулся высокий железнодорожный мост, взмывавший примерно на 15 метров над землёй – смертельная для прыжка высота. Итак, мы проникли на закрытую территорию у моста, взобрались на полотно и весело отправились в удивительное приключение. Примерно на полпути мы вдруг услышали гудок поезда и увидели, как состав нёсся прямо на нас. Мы не успевали добежать до конца моста и не могли спрыгнуть. Это был один из тех решающих моментов, которые описал Сёрен Кьеркегор, когда событие уже разворачивается и пути назад нет. У нас был только один выход – мы уцепились руками за мост и болтались под ним, пока поезд с рёвом проносился над нами. Если над вами когда-нибудь проезжал громыхающий поезд, то вы представляете, насколько это громко. Грохот пробрал нас до костей. После мы сбежали, предполагая, что машинист вызовет полицию, и были настолько травмированы случившимся, что потеряли дар речи. Я думаю, что мы мгновенно заключили молчаливое соглашение никогда никому не рассказывать об этом инциденте, зная, что эта история может дойти до наших родителей. До сих пор я думаю о том бедном машинисте и его травме, когда он подумал, что вот-вот убьёт двух мальчиков, потому что не смог вовремя начать торможение. Я бы извинился, если бы мог. И мне всё ещё интересно, сообщил ли бы кто-нибудь в полицию и узнали ли бы об этом, в конце концов, наши давно почившие родители. Тем не менее я рад, что мы это сделали.
Я получил два намёка на будущее – будущее, которое уведёт меня подальше от Спрингфилда. В моём детстве было очень мало самолётов. Когда я слышал звук крылатой машины, то выбегал на улицу и бежал за ним так далеко, как только мог. Когда я был маленьким, по дорогам ещё двигались конные повозки, на которых дважды в неделю привозили молоко и куски льда для ящиков-холодильников, которые не давали продуктам разморозиться. Крупный, дородный мужчина вставлял в лёд крюкообразный зажим, взваливал его на своё широкое, обтянутое кожей плечо, приносил к нам домой и складывал в металлический контейнер. По сей день я всё ещё заставляю себя говорить «холодильник», а не «ледяной ящик». За городом была одна взлётно-посадочная полоса, Флекс-Филд, и по выходным мы отправлялись туда, стояли за забором и ждали, когда взлетит или приземлится какой-нибудь самолёт. У меня возникло непреодолимое желание отправиться туда, куда летают самолёты. Сегодня, в разгар пандемии, преодолев более полутора миллионов миль по воздуху, я благодарен судьбе за то, что могу из дома оставаться на связи удалённо. Но тогда меня как будто несли бешеные кони… и всё внутри откликалось на этот зов, это повеление. Я до сих пор люблю летать, хотя и ненавижу аэропорты.
Ещё одним туманным намёком стал первый увиденный в жизни телевизор. По вечерам мы, бывало, ехали в центр города к универмагу Херндона – там раньше располагалась юридическая контора Линкольна-Херндона, – потому что сбоку на окне у них стояла коробка с круглым экраном примерно 30 сантиметров в диаметре. На этом крошечном экране чудесным образом появлялись говорящие головы из Нью-Йорка. Если поблизости пролетал самолёт, весь экран покрывался дёргающимися помехами до тех пор, пока самолёт не исчезал. Через стекло мы не могли расслышать ни слова из того, что они говорили, но стояли, разинув рты, ошеломлённые мыслью о том, что по воздуху передаются живые картинки. Я снова почувствовал, что мне нужно окунуться в этот большой мир. Любящие родители хотели, чтобы я остался в родном городе навсегда, но я знал, что должен уехать, и сделал это.
Позже, в штате Индиана в больнице Уобаш, когда я учился в колледже на втором курсе и жил только спортом, а не учёбой, я проснулся и услышал слова хирурга о том, что моя проблема лежала глубже, чем просто разрыв хряща из-за блока защитника во время матча. «У тебя дегенеративное заболевание костей, и ты не только попрощаешься со спортом, но и не сможешь ходить к сорока годам». Что ж, на данный момент мне 81 год с лишним, и благодаря замене двух коленных и одного тазобедренного сустава я хожу каждый день для поддержания себя в форме, но постоянно мучаюсь от хронической боли из-за заболевания костей. Причина болезни неизвестна. Я родился с увеличенной щитовидной железой, которая буквально грозила перекрыть доступ воздуха и убить меня, поэтому мне была оказана самая гуманная медицинская помощь того времени – мощное облучение, после чего щитовидная железа уменьшилась. Многие дети, получившие из благих побуждений такое лечение, с тех пор умерли от рака этого внутреннего органа. Некоторые предполагают, что облучение повлияло на мои кости, но реальных доказательств в поддержку этой теории нет. Итак, лёжа в темноте и размышляя, что же мне делать со своей жизнью, я подумал со всей зрелой мудростью второкурсника: «Я учусь в колледже. Думаю, я мог бы поступить в университет». И это сразу перевернуло мою жизнь. Но подробнее об этом позже.