Акайо сидел над белым полотном, из которого планировалось шить пояса, но которого как раз хватило на его сумасшедший план, и вышивал. Машина, как оказалось, настоящую кайнскую вышивку с плавными переходами цвета делать не умела, Акайо не умел тоже, но полагал, что научится самому намного проще, чем переучивать механизм. Тому даже непонятно, как объяснить, что не так.
На ткани медленно появлялся журавль, распахивал белые крылья, едва заметным оттенком отличающиеся от фона. Они весь день переносили рисунок вышивки, спорили, что и как нужно сдвинуть или увеличить — Таари была намного выше своей матери. Теперь Акайо вышивал, упрямо, как росток бамбука, пробивающийся сквозь почву. Клал стежок за стежком, промаргивался, когда плыло ощущение расстояния и начинало казаться, будто между ним и тканью пролегли многие метры. Обнаруживал себя дремлющим, раз за разом поднимал воспаленные веки. Кажется, прозвучал гонг. Кажется, кто-то звал его завтракать. Акайо вместо этого снова находил иглу, прослеживал пальцами линии схемы, уже не способный понять, что именно вышивает, но скрупулезно повторяя нанесенную на бумагу инструкцию.
Проснулся в очередной раз от шума воды, помотал тяжелой головой. Кто-то заслонил свет, то ли присматриваясь к кимоно, то ли просто напрашиваясь на требование отойти. Вынули из рук вышивку. Присвистнули.
— Иди спать, генерал, — судя по голосу, это был Иола, но разглядеть его против света не получалось. — Ты можешь себе это позволить.
Акайо вяло качнул головой, отказываясь и от звания — почему Иола решил его вспомнить? — и от предложения лечь. У него было всего два дня до того, как остальные закончат костюмы. Он должен был успеть…
Но у каждого есть предел выносливости. Акайо провалился в темноту даже прежде, чем понял, что Иола собирается не помочь ему дойти, а попросту поднять на руки и отнести в спальню.
***
От звука гонга Акайо скорее очнулся, чем проснулся. Сел, потер лицо, отгоняя муторный сон и с трудом припоминая, как оказался в своей комнате. Холодея, понял — снова утро! Прошлый гонг он застал над вышивкой, и значит, сегодня…
Выбежал в общую комнату как был, в измятой после сна одежде. Наткнулся на восхищенный взгляд Тетсуи, не понял, в чем дело, но спросить не успел. Вошла Таари. Почтительно склонился Кеншин, обвел рукой разложенные на полу вещи. Акайо скользнул по ним взглядом, замер недоверчиво. Белое кимоно лежало среди других, блестела густая шелковая вышивка.
Неужели он все-таки успел?..
— Что это?
Таари смотрела на явно не для Тэкэры сшитое кимоно так, словно перед ней лежала тухлая рыба. Кеншин потупился, сцепил руки, теребя пояс. Акайо вышел вперед.
— Это я решил, что мы должны сшить женскую одежду для тебя. Наказывай меня.
Она фыркнула, свет злых звезд, в которые превращались ее глаза в такие моменты, почти ослепил его.
— А есть смысл? Эти тряпки снова превратятся в ткань? Зима пообещает подождать, пока вы сошьете мне мужскую одежду?
— Нет, — Акайо склонил голову. — И все равно я просил бы подумать еще раз. Ты не похожа на имперскую женщину, но и на имперского мужчину тоже. Притворяться намного опасней. Мне жаль, что это так, но…
— Но ты не можешь это изменить, да, — она потерла явно усталые глаза. Покачала головой, словно бы не веря собственному миролюбию, усмехнулась: — Ладно. Что вы мне еще приготовили, заговорщики?
Кеншин бросился показывать остальное — одинаковые одежды восьмерых ее рабов, рюкзаки, простые кимоно Тэкэры и ее собственные, сменные. Рядом с каждым костюмом стояли традиционные имперские сандалии — Акайо не знал, откуда они взялись. Наверное, принесли, пока он спал.
Глядя на готовые костюмы, он с пугающей ясностью понимал — все готово. Приготовления завершены. Им пора отправляться в путь.
— Собирайте рюкзаки. Если у вас есть кто-нибудь знакомый в городе, позвоните им сегодня, — велела Таари. — Завтра отправляемся к границе.
Акайо почувствовал ее взгляд, кивнул, не поднимая глаз. Он чувствовал себя разбитым, растерянным, не понимающим, что ждет его впереди. Хотелось сесть, закрыть глаза, отрешиться от всего происходящего… Он должен был попрощаться с Лааши. Но, впервые с тех пор, как ему исполнилось четыре года, он отложил дело, которое нужно было сделать. Отодвинул в фон, сказал — потом, и пошел собирать рюкзак.
