С тех пор: одна (мало-помалу увеличивающаяся?) часть человечества рассматривает любую войну как нечто абсурдное, другая часть – всё еще как средство (для достижения чего бы то ни было). Несоединимые мыслительные и жизненные модели не просто активны и жизнеспособны. Они больше не изолированы друг от друга, они реагируют друг на друга и не желают друг друга терпеть. Возможно, нечто подобное наблюдалось и в первые века христианской эры: немирное сосуществование многих одновременных разновременностей.
Выставка в Базеле, «Desastres de la guerra» Гойи. Из сопроводительного текста: «Боль, нужда, насилие, изнасилования, пытки, смерть и массовые убийства… <…>. Представленная здесь подборка работ – предостережение…». Я принуждаю себя смотреть на эти гравюры Гойи и в то же время не могу отвести от них взгляд. В моей голове на них накладываются фотографии из Украины. Но также – «Les Misères de la guerre» Жака Калло.
При каждом известии с войны – пронзительное чувство моей персональной вины за убийства и разрушения. То же чувство – в связи с сообщениями о людях в России, которых за их антивоенные акции арестовывают и избивают. Если продолжить эту мысль: то же чувство, когда я читаю сообщения об убийствах и изгнании людей, относящихся к народу рохинджа в Мьянме. И когда я встречаю бирманца, который рассказывает о преследовании его соотечественников, протестующих против диктатуры, я испытываю такие же чувства, как при виде фотографий или видео задержания русских протестующих.
Это что-то очень близкое к эмпатии, но не идентичное ей. Это трудно поддается определению, потому что стыдно, когда ты сталкиваешься со страданием других, концентрировать внимание на собственных чувствах. Собственное страдание, вызванное думанием о людях, которые подвергаются прямому насилию, кажется нарциссическим капризом.
Не отводить взгляд, не снимать очки – возможно ли такое? Это относится и к «desastres» и «misères» войны – что в какой-то момент она становится рутиной.
Миллионы и миллионы раз задавался риторический вопрос: как могла культура, которая не только породила Канта с его нравственным законом, но также чтила и читала его, развиться до национал-социализма. Что-то с нашими «сносками к Платону» пошло не так. Я имею в виду не исключительно «немецкую культуру» и, может, даже не «европейскую». Может, упомянутая смена перспективы – от собственной смерти к смерти Другого – открывает возможность для «сносок», которые учтут все то, чего мы прежде не замечали. Правда, не существует неправильных или правильных «сносок»: все, о чем думалось или будет думаться, в конце, каким бы он ни был, соединится в единую картину, как мог бы сказать, например, Тейяр де Шарден.
Или – Николай Федоров, который полагал, что в будущем на художников «можно будет смотреть как на созидателей одного и того же произведения совокупным, общим их трудом, вопреки ныне царящей между ними розни и даже вражде». Мне нравится такая идея: все эти сущности, каковыми являются отдельные произведения искусства, соединяются в единое художественное произведение.
В связи с этой войной: разговоры о коллективной вине «русской культуры». Как если бы каждая культура не содержала в себе всё: и светлые этические вершины, и самые темные провалы. Таким образом мир разговаривает сам с собой, познает себя, содрогается перед жестокостью и замирает в восхищении перед великодушием. Никакая культура не является творением одного народа и никакая не принадлежит одному народу, но каждая принадлежит всему человечеству. «Нет человека, что был бы сам по себе, как остров», – написал Джон Донн, и это в той же мере относится к культурам, что и к людям.
Одна переводчица из Москвы (Арно Шмидта, Хуберта Фихте, Жана Пауля – Олег сказал, что никогда не верил в возможность перевода Арно Шмидта на какой-то другой язык, пока не прочел ее переводы) рассказывает в письме о своих украинских знакомых: «Они все пишут, что должны – и будут – отказываться от участия в любых встречах, конференциях, концертах, демонстрациях и т. д., куда будут приглашать и русских, любых. На фоне тех ужасов, которые русские устраивают в Украине, это, может быть, и понятно, но объективно направлено на уничтожение всех тех островков нормальной жизни, которые еще остались в России. <…> Я разговариваю каждый день со своим другом, [украинским] переводчиком (на русский), который живет в Киеве. Он не разделяет этих настроений – что русскую культуру нужно вообще ликвидировать, – но считает, что во время войны они неизбежны и потом тоже будут какое-то время усиливаться. Все это очень печально, но хорошо, что по крайней мере с ним я могу об этом говорить».
С этим придется жить нам всем. Можно, конечно, сказать, что по сравнению с войной все это мелочи и не имеет значения. Но это не так.