Украинские деятели культуры, которые призывают к бойкоту всего русского искусства, срывают свой справедливый гнев против Путина на русских коллегах, подумала я, услышав, как дочь моей знакомой сказала: «Мама, если ты возмущаешься Путиным, почему же ты кричишь на меня?»
Хармс, Мандельштам, Шаламов, Цветаева – они и другие жертвы бесчеловечного режима теперь, посмертно, вторично объявляются врагами.
Чтó занимало меня все эти годы после развала Советского Союза: почему мы, после такого множества общих страданий и несмотря на нашу общую вину за коммунистическую диктатуру, не проявляем никакой взаимной солидарности, а только отгораживаемся друг от друга и друг друга обвиняем?
«За вашу и нашу свободу!» – когда-то это было девизом русских оппозиционных художников и их коллег в советских республиках и в Восточной Европе.
А теперь?
Советская цивилизация только что рухнула и, казалось, развалилась на куски, когда Олег и я в 1990 году покинули Россию. (Западный) мир родился заново, повсюду царило ощущение некоего прорыва. К нему, к «западному миру», я причисляю и Россию, и это отнюдь не является комплиментом, как все еще полагают на будто бы освобождающемся от европоцентризма Западе. Послевоенная эпоха, казалось, миновала, и пока еще не просматривалась угроза того, что все это вскоре превратится в очередную предвоенную эпоху. Долго такое состояние не продлилось. Из подававшего блистательные надежды новорожденного выросло невротическое подобие его предков.
29 января
Однажды Рихард Обермайр (он и Олег и я сидели в каком-то венском кафе, кажется, в «Дигласе») сказал, что пожелал бы себе, чтобы по завершении жизни ему еще показали короткие финальные титры, где объяснялось бы, какой смысл это все имело.
Люди пытаются угадать, чтó отличает их от животных. Чувство юмора? Представление о будущем? Способность вступать в симбиоз с техникой?
Еще не сумев ответить на этот вопрос, мы уже стоим перед новым: чем мы отличаемся от машин?
Может, способностью переживать траур?
Будет ли трансгуманистический человек будущего гадать, чтó отличает его от нас? Может, он скажет: «Homo Sapiens был жестоким и мог, видя страдания других, спокойно продолжать свою повседневную жизнь». Или он скажет: «Homo Sapiens смехотворно и изнурительно заботился о себе подобных, вместо того чтобы сконцентрироваться на собственном развитии».
Что станет решающим фактором, определяющим, в какую сторону он, трансгуманистический человек, будет развиваться, то есть – мы будем развиваться?
Траур – это вопрос, поставленный перед непостижимостью смерти и за ее пределы. «Как больное животное ест определенную травку», так же и я читаю определенные книги, которые не дают никаких ответов, а лишь вновь и вновь формулируют этот вопрос: Эмманюэль Левинас, Николай Федоров, Элиас Канетти и другие, отдельные голоса отдельных людей. Тогда как «снаружи» люди опять усиленно разделяются по принципу принадлежности к той или иной группе. Мне хочется заткнуть уши, когда я слышу обозначения национальностей: русские, китайцы, немцы, европейцы, американцы… История на тридцать лет взяла паузу, и можно было играть с национальностями и предрассудками. Это был постмодернизм. Но и постмодернизм миновал. Поборники постгуманистических киборг-концепций, присваивающие идеи Тейяра де Шардена без упоминания его имени, часто проявляют склонность к агрессии и к разграничениям внутри человечества, пока что остающегося (просто, не пост-) гуманистическим.
С точки зрения Тейяра де Шардена, любая война представляется аутоимунной атакой.
Война в Украине опять вдвинула атомную бомбу в фокус коллективного сознания и снова актуализировала кое-какие идеи из запасов XX столетия.
То, что мы, если воспользоваться выражением Гюнтера Андерса, «устарелые люди» – далеко отставшие в способности осознания произведенной нами же техники, – говорит в пользу тезиса Тейяра де Шардена, что нам следовало бы не отделять, как прежде, «естественное» от «искусственного», а рассматривать технику во взаимосвязи «с трансформациями животного мира, приведшими к появлению крыльев или плавников». Птица, в конце концов, тоже не знает, как ее крылья функционируют; и, возможно, первая ящерица, у которой отросли крылья, чувствовала себя в той же мере зависимой от неведомой дьявольской силы, что и какой-нибудь сегодняшний немолодой человек (например, я), который, путаясь между разными мобильными приложениями и интерфейсами, отчаянно пытается оплатить через онлайн-банк театральный билет.
«Создание настоящей нервной системы человечества; выработка общего сознания» – такое соединение человека и техники Тейяр де Шарден предсказывал еще в 1920-е годы. Сейчас это происходит. Парадокс в дигитализированном ландшафте: стирание границы между индивидом и миром (как и между субъектом и объектом) приводит не только к расширению, но и к сужению перспективы. Возникают определенные шаблоны, уклониться от которых чудовищно трудно, поскольку они представляют собой особого рода мягкую, незаметную инвазию.