Амбивалентность прогресса: возможно, атомная энергия несовместима с человечеством, состоящим из «устарелых людей». Риски непредсказуемы, то есть нельзя просчитать, когда и в каком уголке мира какой-нибудь сумасшедший получит доступ к «красной кнопке». Если человек как биологический вид не дорос до своей же технологии – то, может, спасением был бы всеобщий интерфейс, в котором все связаны со всеми? Исключает ли это наличие индивидуальностей – уже другой интересный вопрос (дигитальную сеть можно себе представить как некое мистическое пространство или как буддийскую Пустоту, где «я» будет одновременно «снято» и сохранено в своей освобожденной сущности).
Будет ли симбиотическое существо человек-машина знать, что такое траур по умершим (сломавшимся? утилизованным?)? Или он будет знать только самого себя и в опьянении самооптимизации создавать новые образцы несвободы и несправедливости, которые будут такими же, как и прежде, только еще более интенсивными благодаря новым техническим возможностям?
«Растения, животные, да и все живые существа в их совокупности цепляются за свою экзистенцию. <…> И потом внезапно в сфере человеческой натуры – возможное появление онтологической абсурдности: забота о Другом одерживает победу над заботой о себе самом» – сможет ли постгуманистическое существо остановиться и задуматься перед этими словами Левинаса?
Ощущает ли себя искусственный интеллект, «который мы пробуждаем к мышлению», таким же, как мы, запуганным, объятым ужасом и потерянным? Он ведь представляет собой продолжение нашего сознания, так же как мы – продолжение сознания ящерицы.
«Равенство есть первый шаг к справедливости. Кто может жаловаться на то, что он обречен, если все другие тоже обречены?» – писал о смерти Монтень. А что, если не все? Сегодня необходимость принимать смерть как данность все чаще ставится под вопрос, поскольку прогресс все увереннее обещает преодоление смерти. Станет ли бессмертие новым фактором неравенства и атрибутом роскоши? И даже если отвлечься от этого: что будет с уже умершими? Вместе с Федоровым и Канетти зададимся вопросом: разве это не чудовищная несправедливость – что обретение людьми бессмертия их уже не затронет?
30 января
Монтень объясняет, что книги – лучшие спутники, чем друзья и возлюбленные, потому что они ничего не требуют, а просто присутствуют рядом, их можно читать или не читать, и они не возмущаются, когда мы ими пренебрегаем.
1982/83(?). Мы путешествовали по Эстонии автостопом (что для меня было совершенно обычным делом, а для Олега – авантюрой, в которую он пустился только ради меня, как, впрочем, и я ради него отказалась от большей части своих хипповских привычек) и на обратном пути посетили маленькую колонию ленинградских переводчиков, с которыми мы были дружны и которые летом обычно все вместе жили в одной и той же деревне. Мы переночевали в палатке на берегу Балтийского моря; среди ночи эстонские пограничники стали светить нам в лицо фонариками (тогда, конечно, не из-за границы с Россией, а потому, что Балтика в том месте ведет к Финляндии и Швеции). Они нас разбудили, но мы не пробудили их интерес. За завтраком на деревянной террасе продолжились разговоры, начатые накануне за ужином. Жена одного поэта сказала, что сейчас нехорошее время для поэзии – стихи едва ли кто-то читает, они едва ли пользуются спросом. Когда позже другой поэт провожал нас до автобана, он ядовито заметил: «Ну да,
Поразительно, что атеистическое Советское государство удостоило материалиста и вольнодумца Ламетри тиража более чем вдвое меньшего, нежели тот, что был предусмотрен для теолога и мистика Николая Кузанского.
Музеи собирают вещи, которые не имеют никакого практического значения. Великолепная бессмысленность. Для Федорова такие вещи – это совесть человечества, солидарность с умершими, преодоление эгоизма направленного вперед взгляда.