Музеи и библиотеки родственны кладбищам. Одно из обозначений кладбища на иврите – «дом жизни» (бет-ха-хаим). Можно ли это понять как «вырвать бытие у забвения»?
Обсуждая мой роман «Ловушка для ангелов», один рецензент усмотрел в заботе Каспара Вайдеггера о том, чтó после его смерти станет с его библиотекой, проявление свойственного ему тщеславия. Книги – пасынки нынешнего времени; или, скорее, его старые бедные родственники.
Станут ли наши книги тем последним неандертальцем из романа Уильяма Голдинга, чей язык в одночасье стал мертвым языком? Тетрадка, которую вдова поэта и прозаика Константина Вагинова (1899–1934) напечатала на пишущей машинке и сделала для нее переплет из бархатной бумаги. Это его последняя, не опубликованная при жизни книга, которая смогла увидеть свет только после развала Советского Союза. Вдова Вагинова работала в библиотеке ленинградского Союза писателей, в бывшем дворце графа Шереметева, чей девиз можно прочитать над входом:
Так же и с другими книгами:
Когда Институт славистики во Франкфурте-на-Майне был закрыт и его библиотека ликвидирована, мы смогли «усыновить» (как неаполитанцы «усыновляют» осиротевшие черепа) некоторые из приготовленных на выброс книг. Покинутая и обреченная на смерть библиотека напоминала неаполитанское кладбище Фонтанелле: очень высокая, с выставленными ряд за рядом смертными останками земных трудов. Мы знали, что наша квартира решительно мала даже для книг, которые мы уже имеем. Но там были, к примеру, тетради альманаха «Русские пропилеи», издававшегося литературоведом и философом Михаилом Гершензоном (1869–1925), первый выпуск (1915) – с его рукописной дарственной надписью поэтессе русского модерна Аделаиде Герцык (1872–1925).
Поэтическая серия: маленькие тетрадки (каждая – с фотографией поэта на белом фоне), которые некогда проделали путь из Петербурга во Франкфурт и теперь стопкой лежат передо мной:
Тадеуш Ружевич (1921–2014, родился в том же году, что и мой отец, но прожил на 26 лет дольше);
Ярослав Ивашкевич (1894–1980);
Юлиан Тувим (1894–1953, родился в том же году, что и Ярослав Ивашкевич. Прожил на 27 лет меньше);
Эзра Паунд (1885–1972);
Мигель де Унамуно (1864–1936);
Витезслав Незвал (1900–1958);
Тудор Аргези (1880–1967);
Леопольд Седар Сенгор (1906–2001);
Рабиндранат Тагор (1861–1941);
Назым Хикмет (1902–1963);
Нурдаль Григ (1902–1943);
Хулио Кортасар (1914–1984), с рукописной дарственной надписью переводчика Виктора Андреева;
Пьер Паоло Пазолини (1922–1975);
Эл Парди (1918–2000);
Райнер Мария Рильке (1875–1926);
Дилан Томас (1914–1953, родился в том же году, что и Хулио Кортасар. Прожил на 31 год меньше);
Эрих Фрид (1921–1988, даты жизни как у моего отца);
Ангелос Сикелианос (1884–1951);
Лоуренс Ферлингетти (1919; жив, по данным на декабрь 2020-го; (умер в феврале 2021-го));
Роберт Фрост (1874–1963);
Уильям Карлос Уильямс (1883–1963, умер в том же году, что и Роберт Фрост, прожил на девять лет меньше);
не из этой серии, но в том же формате: Константы Ильдефонс Галчинский (1905–1953, умер в том же году, что и Дилан Томас, прожил на девять лет дольше);
Поль Клодель (1868–1955);
Леопольд Стафф (1878–1957).
Как если бы я была кладбищенским фланером, который сравнивает даты жизни (одни из этих дат с другими, из того же списка; с датами жизни тех, кто умер лично у него) с собственной датой рождения. Некоторые авторы еще были живы, когда выходили эти книги. Присутствие здесь очень многих польских поэтов свидетельствует о моде на все польское в позднем Советском Союзе.
31 января
В поезде. На пути в Нюрнберг/Линц. Идет снег.
Раньше тоже казалось странным ехать куда-то без Олега. Я звонила ему. Он звонил мне. Эти само собой разумеющиеся звонки с дороги, которые еще пару десятилетий назад были непредставимыми… Сможем ли мы когда-нибудь «говорить по телефону» с умершими (в федоровском смысле, благодаря достижениям прогресса)?