Симона де Бовуар о смерти Сартра: «Его смерть разлучает нас. Моя не соединит нас снова».
Джулиан Барнс: «Я не верю, что мы встретимся вновь. Мне ее больше не видеть, не касаться, не обнимать, не слушать, не смешить. <…> Не верю и в то, что мы соединимся в какой-либо нематериальной форме».
Ролан Барт наблюдает за ласточками в небе, сожалея о том, что не верит в души, «в бессмертие душ!»
Дениз Райли в книге «Time Lived, Without Its Flow» о своей жизни после смерти сына: «Я лишь надеюсь, когда буду умирать, в галлюцинациях увидеть, что он – рядом».
Сьюзан Хоу пишет в эссе, посвященном памяти мужа («Приближение исчезновения»): «Может, существует какой-то еще не понятый способ возвращения к людям, которых мы любили и потеряли. Я должна уметь принимать это во внимание как некую возможность, даже если не верю в нее».
А я? Не знаю.
Никто, если он не обделен разумом, не поверит, что мы снова встретим наших умерших. С другой стороны, никто, если он не обделен разумом, не может поверить, что разлука с ними – окончательная.
19 февраля
Это случилось настолько «посреди жизни», что
24 февраля
После смерти Олега я некоторое время вела «Дневник благодарности», чтобы не стать «человеконенавистником и богоненавистником». Каждый вечер я заносила в рубрику «2» имена людей, по отношению к которым я на протяжении этого дня чувствовала благодарность, а в рубрику «1» – то, за что я благодарна Олегу; возможно, в надежде добраться до воспоминаний, которые были (и остаются) заблокированными.
25 февраля
28 февраля
В Петербурге, перед захоронением: я стояла перед Дворцом бракосочетаний, потому что он относился к какому-то административному ведомству, где мы должны были получить свидетельство о смерти прадеда Олега – документ, который требовали на кладбище. Я видела нарядные пары новобрачных и думала, что я против брака. Потому что каждый нераспавшийся брак (за редкими исключениями, когда оба супруга умирают одновременно) заканчивается этим адом (некоторые распавшиеся браки – тоже). Слово «ад» прилипает к пребывающим в трауре из-за ассоциации с Орфеем, который спускался в ад. Да и подходит им.
Спрашивают ли себя души после смерти, не лучше ли было бы вообще не иметь прожитой жизни (которую они в свое время в любом случае получили не потому, что хотели этого. Или? Мы ведь не знаем, чтó было до рождения)?
Правда, это не играет никакой роли – что мы с Олегом когда-то заключили брак, не во Дворце бракосочетаний, а в каком-то районном загсе, оба в джинсах и с двухгодовалым Даней («как свидетелем бракосочетания», сказала несколько шокированная чиновница). Шел 1990 год, жизнь стала очень нестабильной, никто не знал, чтó теперь будет, и мы подумали, что в такие времена История (государство, обстоятельства) может отнять у людей права друг на друга. Так что Дворец бракосочетаний не виноват.
8 марта
Папка, которую мне пришлось завести после смерти Олега и которая поначалу предназначалась главным образом для бюрократических дел, а теперь предназначена для дел литературных, озаглавлена TO DO.
Наблюдение в духе Елены Шварц: TO DO: TOD – O. Да, Лена?
15 марта
Прах бытия остается на ногах ничто (Левинас). Но и ничто остается на ногах бытия.
24 марта
Работа с наследием Олега не отличается от того, как мы с ним жили: каждый – удерживая в сознании работу другого. Теперь это – как плавать без воды.
Память об Олеге и мой траур связаны между собой мало (возможно, вообще никак). Тот Олег, который, когда я умру, исчезнет из нашего мира, – другой, нежели поэт Олег Юрьев, который, независимо от меня, будет продолжать жить. Я увидела в фейсбуке[1] фотографию: молодые поэты на еврейском кладбище в Петербурге стоят вокруг могилы Олега и читают его стихи. Это еще одна причина, почему было правильно привезти его пепел в Петербург.
Я только что прочитала интервью с одним из лучших русских поэтов нового поколения, Василием Бородиным, в котором он говорит: «Был поэт, которому я поверил – и поверил навсегда, потому что и по стихам, и по всему сразу показалось и подтвердилось, что это живой человек: это был Олег Юрьев. Было при этом понятно, что я ничего не смогу у него перенять и не будет этого позорища эпигонства и преодоления; сейчас я его, как и во все старые годы, перечитываю все время, и „мое понимание“ все растет и растет – именно в его-собственную сторону, в сторону ничью-больше. Когда, очень устав за день, иду домой, то в голове шевелятся его стихи, запомнившиеся наизусть сами собой».