Разговор о трауре полностью

«Дорогой Дмитрий Сергеевич, Вы, конечно, знаете о моей утрате. 23 сентября Анастасия Николаевна… <…> …ушла вечером из дому и бросилась в реку Ждановку. Слышали случайные прохожие ее последние слова: „Господи, прости мне“. Пытались спасти ее, и не могли. Водолаз не нашел тела. 2 мая оно всплыло. 5 мая мы похоронили ее на Смоленском кладбище. – Хочу написать Вам, как мне тяжело, и ничего не могу. Она отдала мне свою душу, и мою унесла с собою. Но как ни тяжело мне, я теперь знаю, что смерти нет. И она, любимая, со мною».

Он пишет это «единомышленнику», от которого вправе ожидать понимания своих слов: «…я теперь знаю, что смерти нет. И она, любимая, со мною». Но можно ли ожидать понимания для такого? Одно дело – в элегантном салоне теоретически рассуждать об отсутствии смерти и присутствии рядом с нами любимых душ, и совсем другое – не считать сумасшедшим раздавленного болью человека, который не только теоретически верит в это, но и практически с этим живет. Ходасевич считает своим долгом защитить Сологуба от подозрения, что тот будто бы сознательно накрывает стол для покойницы. Надежда пребывающих в трауре на то, что их умершие все еще находятся поблизости от них, производит гнетущее впечатление на здравомыслящего человека, который хочет объявить умерших окончательно мертвыми – и намертво их замалчивать.

Я, однако, всегда представляла себе, что Сологуб на протяжении всех еще остававшихся ему шести лет проводил каждый вечер за накрытым на две персоны столом.

Олег о Сологубе (в своей колонке для «Тагесшпигель», «Классики Юрьева»): «Сологуб однажды сказал, что Достоевский, Толстой и Чехов должны – как греческие и библейские мифы, как Шекспир и Сервантес – стать источниками современной литературы (Толстой и Чехов тогда еще жили!) <…> И он сам стал одним из таких источников».

Орфеев ад Сологуба – это накрытый на две персоны стол. Наши новые мифы опираются прежде всего на мифы старые. Иосиф Бродский сказал об уничтоженном Сталиным Мандельштаме: «…этот нервный, высокий чистый голос, исполненный любовью, ужасом, памятью, культурой, верой, – голос, дрожащий, быть может, подобно спичке, горящей на промозглом ветру, но совершенно неугасимый. Голос, остающийся после того, как обладатель его ушел. Он был, невольно напрашивается сравнение, новым Орфеем: посланный в ад, он так и не вернулся, в то время как его вдова… <…> …заучивала по ночам [его песни] на случай, если фурии с ордером на обыск обнаружат их. Се наши метаморфозы, наши мифы».

Собственно, не Мандельштам, а его вдова, которая еще много лет оставалась в земном аду, была новым Орфеем (чего Бродский не мог понять, поскольку мужчины его поколения твердо верили в гендерные роли). Ее траур положил начало новым мифам, а эта смена ролей (она как Орфей и он как поющая Эвридика) – новым метаморфозам.

Олег Юрьев

Окна в ад

Куда ни глянь, всюду окна в ад.

…иллюминатор стиральной машины, где крутятся в смутно сверкающем барабане носки и рубашки.

…окна подъезжающего поезда: чтó за ними, едва видно: полумрак, уходящие в никуда огни, неясные профили в голубом свете телефонов. Ясно виден только ты сам в сменяющихся затемненных окнах – каков ты есть, каким ты будешь.

…оркестровая яма. По краям, на медных, что-то временами вспыхивает, как будто музыканты закуривают. Когда они встают и раскланиваются после спектакля, всегда одного-двух недостает – провалились. Но кто считает оркестрантов?

…в какое ресторанное окно мимоходом ни глянешь, за каждым нобискруг – харчевня на пути в ад. Или даже сам ад, где кабатчик – сатана. Блондинки с хвостами тянут пиво из высоких стаканов. Татуированные мужчины со стуком ставят пустую стопку на стойку. Дамы в шанелях сосут устрицу, слегка укалываясь карминными губами, джентльмены в фиолетовых пиджаках поднимают бокалы с драгоценной пеной выше своих тупеев. Повсюду, даже в какой-нибудь забегаловке на автоколонке, за стойкой у кассы стоит сатана, вытирает руки о передник и постукивает под прилавком копытом. В Средние века была известна только одна харчевня «Нобискруг», сейчас таковы все.

10 апреля

Всё есть язык. Как бабочка или лягушка воспринимают мир, если они не имеют языка? Или они – только иероглиф, начертанный кем-то для нас (или – не для нас)?

Говорят, что животные справляют траур по своим умершим. Птицы будто бы приносят к мертвым телам других птиц травинки и пестрые лоскутки, брошенные человеком. Обезьяны будто бы собираются и бодрствуют возле умершего.

Чувствуют ли они дуновение космического ветра из щели, которая разверзается, когда кто-то умирает? Мы отрицаем, что у животных есть свой язык, потому что так легче для нашей совести и потому что тогда не столь заметным становится то неизбежное зло, которое все живые существа причиняют друг другу.

Всякая живая тварь хвалит Господа.

Животные – не атеисты.

Или бывают животные-атеисты, животные-агностики, животные-верующие?

Всякая живая тварь мучает других живых тварей.

11 апреля