Разговор о трауре полностью

(10.06.2021. Вчера в Москве умер, в тридцать восемь лет, Василий Бородин. Он был ange maudit: на обочине жизни, без средств, сильно пьющий, он пел на московских улицах, продавал свои рисунки, находил случайные заработки (картина, которая сложилась у нас по его редким письмам), был кротким и дружелюбным. Когда мы в 2017-м попытались пригласить его в Германию, на поэтический фестиваль, он написал, что не может приехать, потому что не имеет заграничного паспорта. Нельзя сказать, что при жизни его недооценивали. Все знали, что он большой поэт. Однако только сейчас литературное сообщество начинает по-настоящему заботиться о созданных им произведениях, потому что судьба, которая отмечает таких поэтов, уже не может этому помешать. Смерть освобождает человека от его судьбы. Иногда.)

26 марта

Канетти: «Следовало бы очень следить за тем, чтобы человек не запирался со своим умершим <…>. Человек должен, не становясь навязчивым, рассказывать о нем людям, а не искажать его образ посредством изоляции».

Кто-то знакомит меня со своими друзьями (в довольно большой компании, каких я со времени смерти Олега стараюсь избегать), говорит, что мой муж умер, но имени Олега не называет, как будто это не имеет значения.

Опасается ли он, что испортит царящую здесь атмосферу упоминанием имени умершего друга? Примешиваются ли к этому архаические страхи, боится ли он, что названный по имени умерший вдруг явится и кого-то укусит?

Барнс: «Я упомянул ее имя; они не отреагировали. Я повторил – и опять ничего. В третий раз я, наверное, сознательно пошел на провокацию: в их молчании мне виделась не благовоспитанность, а трусость».

Люди, которые оберегают себя от неприятных мыслей, живут в особого рода Диснейленде, пока не погибнут в какой-нибудь «пещере ужасов». То же самое, правда, происходит и с людьми, которых мысли не пугают.

30 марта

Сон: Олег лежал в кровати, и мы оба знали, что он умирает. Мы договорились о встрече после смерти с такой же уверенностью, как люди в полдень договариваются на вечер, как мы в день смерти Олега были уверены, что проведем вечер вместе. Даже с большей уверенностью, потому что я на протяжении наших последних лет всегда испытывала беспокойство, если мы не находились в одном пространстве.

5 апреля

Временнáя петля: как если бы все это еще не произошло. Как если бы граница между будущим и прошлым того момента еще не была пересечена. Как если бы у меня еще оставался шанс заметить, что это не обычная усталость, а экстремальное состояние, требующее немедленного медицинского вмешательства. Как если бы я еще имела выбор, как если бы не вышла из дому, потому что он думал и я думала, что он нуждается только в покое и в коротком сне, как если бы я не пошла в продуктовый магазин, чтобы купить что-нибудь нам на вечер к вину (125 мл, больше Олег из-за своего лекарства пить не мог), вечером мы хотели послушать «Радамиста» Генделя. Как если бы водитель «скорой» не перепутал адрес, как если бы ничего пока не решилось, как если бы это еще оставалось в рамках возможного: спасти Олега. Я живу по большей части в этих двух-трех часах, отнявших его у меня. Как если бы я все еще стояла у двери подъезда и после звонка Дани, минуту назад, не могла попасть ключом в замочную скважину, потому что пальцы и вся рука дрожали. Как если бы я все еще пыталась говорить с Олегом, массировать ему сердце. Как если бы, успокоенная компетентными голосами врачей, все еще держала сумку с документами Олега, медицинскими заключениями и всем, что обычно берут с собой в больницу, как если бы впереди у нас было отделение реанимации, которое сейчас представляется мне раем, потому что там все еще сохраняется надежда.

6 апреля

Как если бы у меня еще оставался шанс заметить, что что-то не так. Мы в этот день гуляли. Я хотела показать Олегу новый Старый город. Мы сидели на террасе кафе «Ширн». Олег пил пиво, взглянул на этикетку, я спросила почему, он сказал: ему нравится вкус этого пива. Я обрадовалась, сказала: запомним его название? Он сказал: не стоит, у любого пива хороший вкус. Поначалу казалось, что день прохладный. Потом стало даже слишком тепло, я подумала: лучше бы мы остались дома. Кора платанов громко лопалась, отделяясь от стволов.

Он устал. Ему было нехорошо. Но выглядело это не иначе, чем почти в любой день на протяжении последних лет. Я не заметила ничего, что могло бы меня встревожить. Не знаю, чувствовал ли Олег, чтó будет, предчувствовал ли, не потому ли он захотел, чтобы я вышла из дому. Он сказал: я могу идти, я не нужна; я сказала: как мило, что я тебе не нужна; он сказал: да нет же, нужна, просто не прямо сейчас.

Конечно, все это можно до бесконечности отматывать назад. В тот день нам не надо было отправляться на прогулку. В любом дне из наших совместных тридцати семи лет можно найти какую-то (мою) ошибку, которая, наряду с другими просчетами, привела к этой смерти. Умри я первой, в эту игру пришлось бы играть Олегу.