Как если бы вдруг явился злой демон, который хотел показать, насколько тщетны все человеческие усилия, как если бы я услышала его смех.
Я приготовилась к долгой болезни, к медленному угасанию жизни, я надеялась, что медицина хотя бы сумеет избавить тебя от боли, я была благодарна за каждую секунду твоей жизни.
Для меня ты умер так внезапно, как если бы никогда не болел. Основная болезнь притягивала к себе так много внимания, что, когда у тебя отказало сердце, это было совершенной неожиданностью.
12 апреля
Я все еще отвечаю, что чувствую себя плохо. Нет, из вежливости, чтобы не пугать людей, я говорю: «Это тяжело». Как долго я еще продержусь, пока не начну отвечать «хорошо»? Боюсь, что недолго.
В качестве альтернативы я могла бы сказать, что все сильнее ощущаю себя связанной с Олегом и единственная проблема заключается в том, что его здесь нет. Но кому это интересно.
21 апреля
Что водитель «скорой» неправильно понял наш адрес, об этом я не могу не думать всякий раз, когда произношу или пишу: «Рёнштрассе». И ведь виной тому даже не мое произношение. Даня назвал адрес диспетчеру, и тот перенаправил его водителю правильно. А водитель тем не менее понял адрес как «Хёэнштрассе». С нами уже случалось несколько раз, что наши гости или такси сперва попадали на Хёэнштрассе, и ни к каким дурным последствиям это не приводило. А теперь – вот так.
Бледное лицо Олега, его медлительный голос, его утомляемость – все это на протяжении многих лет было мне настолько родным, и это любимое бледное лицо, и эта любимая утомляемость, и эта любимая медлительность. Было настолько привычным, что в тот день я не заметила ничего такого, что могло бы встревожить меня сильнее, чем то же самое – в любой другой день. Стоя перед нашим домом, за секунду до звонка Дани, я думала, не потому ли я каждый раз так преувеличенно тревожусь, чтобы, когда это в самом деле случится, быть внутренне готовой. На сей раз моя тревога оказалась преуменьшенной.
Подготовиться к этому невозможно.
22 апреля
Я не одна. Как много людей годами продолжают жить тем днем, когда умер человек, который стал их жизнью. Который и есть их жизнь. Они спрашивают себя, чтó они тогда упустили. Меня успокаивало, что Олег каждые три недели посещал клинику, что врачи следили за его общим состоянием. Всякий раз, когда он возвращался из клиники, я смотрела результаты общего анализа крови (когда он не видел – не знаю почему, я не хотела показывать, насколько встревожена; в больницах я научилась тому, что медицинская сестра, которая радостно улыбается, влияет на пациента благотворно, и наоборот, печальные лица близких – это совсем не то, в чем нуждается больной). Результаты анализов по большей части были хорошими (учитывая обстоятельства).
Как много людей живут с вопросом, могли ли бы они спасти своих умерших, если бы сделали что-то по-другому, или раньше, или вообще не сделали бы.
Это стоит между мною и моим трауром.
«Et nunc manet in te» («И ныне остается в тебе»).
Вопрос, была ли я достаточно хорошей, – эгоистичный вопрос. Среди психологов бытует мнение, что мысль о собственной несостоятельности настолько навязчива потому, что она – одна из связей с умершим. Это и так и не так. Когда такая мысль отпускает тебя, связь с умершим, собственно, только упрочивается.
23 апреля
При написании текста для поэтического выступления.
Учиться говорить вопреки утрате способности к говорению.
24 апреля
Оставьте мне мой траур. Я порой ощущаю себя хитрым сумасшедшим, который только притворяется, будто он «нормальный».
26 апреля
…как если бы я долго находилась в отъезде, а Олег ждал меня дома… (Жди меня!)
30 апреля
Как когда из вежливости остаешься на скучной вечеринке, так я живу.
Чем больше времени я провожу без Олега, тем сильнее скучаю по нему.
10 мая
Почему, когда плачешь, на стеклах очков остаются высохшие следы капель, как следы прошедших дождей на ветровом стекле, хотя слезы соскальзывают вниз и с очками не соприкасаются?
Тед Хьюз после самоубийства Сильвии Плат: «Это конец моей жизни. Остальное – посмертно». Очень похоже формулируют такое ощущение и другие скорбящие по умершим, независимо от конкретных обстоятельств, предшествовавших смерти. Что она совершила самоубийство, что он изменял ей и она ревновала, что они жили раздельно – все это усиливает отчаяние пребывающего в трауре; но вообще всякий остро переживаемый траур – это состояние транса, которое лишь отчасти зависит от действительности.
Всякая жизнь есть мыльная опера. Эрик Бентли пишет в своей великолепной книге по теории драмы, что трагедия – это «мыльная опера