то, что родится феминистский нарратив, направленный против Орфея, рано или поздно должно было произойти. Хотя история об Орфее не имеет контуров коллизии мужчина/женщина. В отличие от других мифов, которые хорошо переносят феминистское переворачивание и благодаря ему иногда обретают новые перспективы (как история Медеи или Кассандры), этот миф – не патриархальный и не матриархальный, ведь для траура не имеет значения ни возраст очередного Орфея, ни его пол, ни характер отношений, связывающих его с умершим.
«Эльфрида Елинек в пьесе „Тень (Эвридика говорит)“ продолжает свое исследование женских мифов из феминистской перспективы», – говорится в программке берлинского театра «Шаубюне». И далее: «Орфей, прославленный певец, ведет ее назад по туннелям, мрачным коридорам, наверх по темным подъемным шахтам <…>. По пути она вспоминает, как при жизни, сама будучи автором, она всегда стояла в тени своего возлюбленного Орфея, жила в обществе, где для нее не было предусмотрено никакой самостоятельной роли». И в конце концов она осознает, «что для нее теневое не-существование в потустороннем мире гораздо предпочтительнее, нежели обусловленная чужой волей жизнь в теле женщины».
Представим себе, что Орфей умер первым. Как жила бы потом такая Эвридика? Наконец – самостоятельно и радостно? Может, менады, которые растерзали Орфея, как раз и были такими Эвридиками?
Миф об Орфее говорит только об этом особом агрегатном состоянии человеческой души: о трауре. Правильно, что мы почти ничего не знаем об Орфее и Эвридике как семейной паре. Всякая предыстория здесь мешает (поэтому и производит столь сильное впечатление резкое начало оперы Глюка – сразу с траурного обряда).
«Как при жизни, сама будучи автором, она всегда стояла в тени своего возлюбленного Орфея…» – я не только нахожу, что это противоречит ядру мифа, но и со своей индивидуальной точки зрения не могу согласиться с тем, что такая констелляция изображается как твердое правило. Я, как автор, никогда не стояла в тени моего мужа, а только под лучами его уважения ко мне.
В стихотворении Марины Цветаевой «Эвридика – Орфею» Эвридика не хочет возвращаться назад, потому что она уже израсходовала все запасы любви и освободилась от всех влечений. Несмотря на такое превращение в освободившуюся от всякой чувственности субстанцию, Эвридика Цветаевой все же более витальна, чем Эвридика из стихотворения Рильке «Орфей. Эвридика. Гермес». У Цветаевой ей еще хватает сил, чтобы осознанно отказаться от возвращения. У Рильке она даже не знает, что имеет такую возможность, не знала бы, чтó это могло бы означать, и вообще понятия не имеет, кто к ней пришел, чтобы вернуть ее обратно: когда Гермес в отчаянии восклицает, что Орфей обернулся, она только спрашивает: «Кто?»
Эвридика Рильке с ее «закрывшимся полом» и закрывшейся памятью – абсолютный нулевой пункт всех сил.
Пассивность умерших, которую мы не можем себе представить (из-за чего никто не может представить собственную смерть).
Состояла ли ошибка Орфея в том, что он не принял эту границу, за которой все становится другим (так что если мы – здесь – существуем, то они – там – не существуют, и наоборот: если они – там – существуют, то мы – здесь – не существуем)?
Смена перспективы, как бы там ни было, открывает гораздо более интересный вопрос, нежели проблематика взаимоотношений мужчины и женщины:
Трудно проигнорировать ядовитое (здравое?) суждение Шопенгауэра: «Постучитесь в гробы и спросите у мертвецов, не хотят ли они воскреснуть, – и они отрицательно покачают головами». Интуитивно, если примерить это на себя, мы бы сказали: да, если умирание для меня уже позади, зачем же повторять эту муку. Но пребывающий в трауре никогда с этим не согласится. Траур, как и любовь, – чувство требовательное и эгоистичное.
18 мая
Есть одна японская пара богов, которой приписывают сходство с Орфеем и Эвридикой: Идзанаги и Идзанами. Брат и сестра. Муж и жена. Они создали из Праокеана острова и произвели на свет других богов. После того как Идзанами, родив бога огня, умерла от ожогов, Идзанаги отправляется в нижний мир, чтобы вернуть ее. Не какой-то владыка нижнего мира, но сама Идзанами не хочет, чтобы Идзанаги увидел ее, и погружает во тьму потусторонние покои. Идзанаги зажигает факел (с помощью их общего сына, погубившего огнем свою мать) и видит ее разлагающееся тело с червями и гноем, с пузырьками, которые с легким бульканьем поднимаются из разжиженной массы. Такой жены Идзанаги не хочет и бежит от нее.