Вероятно, рефлектирующее мышление родилось в тот самый момент, когда первобытный человек стоял перед любимым телом, кишащим червями. Герой месопотамского «Эпоса о Гильгамеше» до тех пор сидел перед мертвым телом своего друга Энкиду, «пока в его нос не проникли черви». Червь в ноздре умершего друга становится для Гильгамеша зеркалом будущего, предстоящего ему самому: в это мгновение фокус его внимания смещается на собственную смерть. Траур уступает место страху перед своей смертью, и так это и будет происходить на протяжении тысячелетий.
«…Не посылай узнать, по ком звонит колокол: он звонит и по тебе». Или, как эта цитата была переведена в заглавии немецкого издания романа Хемингуэя: «Wem die Stunde schlägt» («Чей пришел смертный час»). Джон Донн написал это во время и по причине своей тяжелой болезни. «Нет человека, что был бы сам по себе, как остров… <…> Смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством. А потому никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол: он звонит и по тебе». Гильгамеш: смерть Другого приводит к осознанию собственной смертности. Джон Донн: страх смерти приводит к осознанию своей сопричастности ко всему смертному.
Я пытаюсь вспомнить, в какой книге я читала, что большинство умерших, после того как их оплакали, собственно, уже не желанны здесь, что в этом мире уже привыкли обходиться без них, что для них и не нашлось бы здесь никакого места. Это соответствовало бы мифу об Идзанаги и Идзанами, но не мифу об Орфее, который после смерти Эвридики скорее сам воспринимает себя как лишнего человека. В этом и состоит разница между Орфеем/Эвридикой и Идзанаги/Идзанами, несмотря на все внешнее сходство, соблазняющее к смешению обеих историй.
Идзанаги не готов снова взять к себе кишащую червями Идзанами. Божественная пара близнецов и супругов устраивает семейную ссору. Она угрожает, что будет каждый день убивать несметное количество людей; он отвечает, что каждый день будет производить на свет несметное количество людей и еще сколько-то сверх того (рассуждая чисто арифметически, это рано или поздно приведет к перенаселенности). Так они переговариваются, пока он убегает, а она за ним гонится; он первым оказывается снаружи, запечатывает вход в нижний мир скалой и таким образом окончательно отделяет потусторонность от посюсторонности.
Существует радиопьеса «Идзанаги и Идзанами», написанная Эрихом Фридом. «Невозможно не заметить параллелей с мифом об Орфее», – говорит автор в Предисловии и утверждает, что японская история честнее и правдоподобнее, поскольку Идзанаги признает, сознается перед собою в том, что он больше не вожделеет к своей умершей жене. У Фрида финальный разговор супругов выглядит как вполне обычная сцена: один из них еще любит, другой уже нет; один пытается спасти их отношения, другой дает понять, что между ними все кончено.
Существует еще одна радиопьеса на тот же сюжет под названием «Орфей или Идзанаги». Ёко Тавада сплавляет имена: из Орфея и Идзанаги получается Оги, из Эвридики и Идзанами – Инака. Феминистская радикализация заходит здесь так далеко, что ревнивый и властный Оги становится убийцей Инаки. Потрясенный и полный раскаяния, он хочет вернуть ее из смерти, но лишь до тех пор, пока не находит в нижнем мире вместо своей жены – зловонную разлагающуюся плоть.
В обеих вариациях образа Орфея/Идзанаги мужчина в конце концов освобождается от всех чувств по отношению к своей жене.
В эссе об одном из источников истории Идзанаги и Идзанами, древнеяпонском эпосе, Тавада пишет, что его составители сжульничали и заменили матриархальное повествование на патриархальное. Такое вполне возможно. Повествование об Идзанаги и Идзанами содержит следы борьбы за власть и отражает практику распределения ролей в соответствии с половой принадлежностью. Но к Орфею и Эвридике это никакого отношения не имеет.
Орфей стоит перед скальной стеной, которую Идзанаги воздвиг между мирами, и стена начинает дрожать. Для переживающего траур Орфея ничто больше не является несомненным – даже граница между мирами, которую установил Идзанаги. Идзанаги – на стороне жизни. Орфей – нигде, в ирреальном времени пребывающих в трауре.
Божественная пара Идзанаги и Идзанами устраивает в нижнем мире семейный скандал, и, если смотреть на вещи под этим углом зрения, она очень близка к Орфею XX столетия с его посюсторонним адом – американской провинцией Теннесси Уильямса, нижнесаксонской деревней Арно Шмидта, обывательским микрокосмом семьи у Кокто, нехваткой доверия и верности у Жана Ануя. Идзанаги и Идзанами похожи на обычных людей. Орфей божественен. Эвридики больше нет.
Что же Орфей сделал неправильно?
Елена Шварц