Я никогда не бывала в этом городке, но «узнала» его: древнерусский город со многими церквями и ярмарочной площадью. Я знаю, что Олег мертв. Елена Гремина тоже мертва. Между церковью и каруселью мы видим ее могилу, садимся перед ней на корточки, Олег читает стихотворение «Эпилог», которое, в отличие от его подлинного стихотворения «Эпилог», обращено напрямую к Елене Греминой: если, мол, она первой ступит на тропу, ведущую в мир мертвых, она будет освещать ему путь, а если первым окажется он, он протянет ей поддерживающую руку. Я – во сне – воспринимала как успокаивающее обстоятельство то, что Олег не будет «там» совсем одинок.
Олег Юрьев
Облака расклеваны то ли птицами (снизу), то ли (сверху) ангелами. Маленькие треугольные дырочки, откуда глядит голубое, неспешно затягивает диким облачным мясом.
Когда вдруг начинают умирать знакомые и друзья юности – подряд, один за одним, – появляется ощущение, что едешь за ними на эскалаторе – вниз или вверх? – и он скоро доедет.
Люди умершие – действительно ли они слышат, когда их вспоминают? Особенно давно умершие – неприятно ли им секундное пробуждение по случайному воспоминанию, перерыв вечного сна?
А недавно умершие? Просто оглядываются и видят бесконечную лестницу эскалатора и твое полузнакомое лицо?
22 мая
Когда одна женщина-врач сказала: «Вы не умрете от этой болезни, скорее от вашего лекарства», – Олегу такой прогноз показался оптимистичным, потому что это означало бы внезапную смерть от остановки сердца, сказал он; и пожалел, что ему такое не будет дано. Это было тебе дано. Пусть это эгоизм, но мне не хватает тех лет, которые, как я думала, нам еще предстоят, – какими бы тяжелыми они ни были. Внутренне я подготовилась к ним. Но не к твоему отсутствию.
Я снова и снова спрашиваю себя, сделали ли врачи все возможное, или они приняли решение за меня и за тебя, пока я держала в руке рюкзак с бумагами для клиники. Каждый человек – первобытный человек в первобытном лесу, отданный на милость непостижимым силам. Чем больше проходит времени, тем отчетливее мне кажется (справедливо или, скорее, несправедливо), что те врачи были ленивыми и равнодушными дýхами первобытного леса, которые оставили нас в беде.
6 июня
Берлин. Я сижу на террасе кофейни на Уландштрассе. Год назад, сидя за тем же столиком, я звонила Олегу и рассказывала ему, как накануне выступала с чтением отрывков из моей эссеистической книги.
В нашей предварительной беседе модератор рассказывала мне о своих поездках в Украину, которую она знала гораздо лучше, чем я. Она говорила об «ужасных украинских демонстрациях с портретами Бандеры»; о людях на Донбассе, которые чувствуют, что официальная Украина их дискриминирует. Он рассказала, как однажды была там с подругой и подруга спросила, почему она ничего не пишет об этом в своих репортажах. И в самом деле – почему? Должна была бы спросить и я, но не сделала этого. На подиуме она говорила, исходя из совсем другой перспективы, и я не поняла, осознанно ли она хотела захватить меня врасплох или ждала, что я сама пойму: публично она должна говорить иначе, чем в приватной беседе. Крымский дневник, которым заканчивается мой сборник эссе, был попыткой по возможности без комментариев регистрировать то, что Олег и я наблюдали в Крыму: разговоры, пейзажи, разные уклады жизни (насколько мы могли познакомиться с ними за время короткого путешествия). На подиуме я не была готова постфактум как-то обрабатывать эти впечатления для модератора. Думаю, и она, и я в равной мере остались неудовлетворенными друг другом.
За пару дней до этого вечера я была во Дворце Бельвю. Ответственная сотрудница, которая встретила меня в приемной, дала мне понять, что в беседе с федеральным президентом я должна рассказать о «положении интеллектуалов» в России, то есть повторить все то, что уже тысячекратно обсуждалось в СМИ. Сегодня я понимаю еще меньше, чем тогда, чтó именно писатель и политик могли бы сказать друг другу. Я была благодарна за приглашение и за попытку разговора. Но после него осталось ощущение, что мне не удалось сказать хоть что-то толковое.
…Все это я рассказывала Олегу, когда год назад – в точно такой же солнечный день, как сегодня, – сидела на этой террасе кофейни на Уландштрассе и разговаривала с ним по телефону. Он был остроумным, старался меня утешить. Ему оставалось три недели жизни.