Разговор о трауре полностью

У Елены Шварц Эвридика не хочет возвращаться, потому что увидела в глазах Орфея сомнение; у Фрида и Тавады она хочет вернуться, хотя видит, что Орфей не хочет ее; у Елинек она не хочет возвращаться, потому что не хочет больше быть чьей-то собственностью; у Цветаевой она не хочет возвращаться, потому что освободилась от всех влечений; у Рильке она не хочет возвращаться, потому что ее больше нет. Заключался ли «просчет» Орфея в том, что он еще был жив? В том, что он еще был?

Из стихотворения Олега Юрьева

19 мая

Сон: мы сидели в каком-то кафе. Я должна была сделать кое-что в городе и отлучилась на полчаса; я очень боялась, что, когда вернусь, Олег будет без сознания, «как тогда», то есть я смутно помнила, что он один раз уже умер, когда я ненадолго отлучилась, и боялась, что такое случится еще раз. Но все закончилось хорошо. Мы зашли на станцию подземки. Он спускался вниз слишком быстро. Я поспешила за ним и едва не упала и сказала ему: смотри, какая я неловкая. Мы были в хорошем настроении.

17 мая 2022

…те, кто вместе живет в памяти… (3)

Представление, что мертвые остаются живыми, пока о них помнят.

То же самое говорит Гораций в своей оде Exegi monumentum: «Нет, не весь я умру! Лучшая часть моя Избежит похорон: буду я славиться…» (как это перевел Семенов-Тян-Шанский).

Эдгар Аллан По мыслил себе – и поэтически описал – особый промежуточный мир, где умершие остаются, пока люди в посюсторонности еще вспоминают о них.

У Арно Шмидта (который был читателем и переводчиком Эдгара Аллана По) посмертная жизнь, обусловленная посмертной славой, превращается (в повести «Тина, или О бессмертии») в кошмар скуки; жители этого подземного мира мечтают об окончательной смерти, они проклинают и иногда даже избивают (когда те, в свою очередь, становятся умершими) издателей и составителей энциклопедических словарей, которые отодвигают на неопределенный срок момент спасительного забвения.

Для атеиста, каким он был, Шмидт слишком много думал о бессмертии. И хотя оно у него предстает безотрадным, подвергнутым персифляжу и профанированным, в повести тем не менее угадывается тот же идеалистический жест, что и в Exegi monumentum. Ведь высмеивать можно только то, что тебя по-настоящему задевает.

Что умершие будто бы продолжают жить в сознании живых – это та узкая грань, на которой атеисты сходятся с верующими. Я не разделяю этого представления. Я не верю в человеческое сознание. Оно не свободно от ошибок, ненадежно и управляется бессознательным (и кто знает, кем или чем еще). Возможно, мы (как и животные, растения и камни) располагаем еще и другим сознанием, которое скрыто от нас, но связано с нами, – не бессознательным, но другим «сознательным», к которому (как и к нашим умершим) мы тщетно пытаемся пробиться.

21 мая