Канетти в своей борьбе против смерти тоже порой чувствует усталость и разочарование. Поскольку смерть – наш враг, мы не вправе соглашаться даже с собственной смертью. Но временами ему это дается тяжело: «Снова, теперь уже во второй или в третий раз, я думал о смерти как о своем спасении. Боюсь, что я еще могу сильно измениться. Возможно, вскоре я присоединюсь к числу ее восхвалителей, к тем, кто в старческом возрасте молится ей».
Канетти обдумывает компромисс: «Возможно, это было бы не так плохо, что человек умирает с радостью, – если бы он никогда не воспринимал радостно смерть кого-то другого».
Я обещала Новалису свою солидарность в отвержении жизни, а Канетти – в отвержении смерти.
«Влюбленность романтиков в смерть» (Канетти).
«Неужели утро неотвратимо? Неужели вечен гнет земного?» (Новалис).
«Гимнам» Новалиса недостает последовательности, Канетти остается непоколебимым.
Траур есть радикальная попытка посмотреть в глаза чавкающей жизни и через эти глаза – насквозь.
14 июня
Солдаты вермахта, чья психика не выдерживала жестокостей, к которым их принуждали, подвергались «эвтаназии». Таких находилось немало – тех, чья душа отказывалась согласиться на то, к чему их призывало отечество. Для них у отечества была наготове «милосердная смерть».
24 июня
Когда поступило сообщение, что горит Нотр-Дам де Пари, мне позвонили друзья юности Олега (супружеская пара): они целую ночь не спали и плакали. Тут я вспомнила о матери С., моего друга юности, рано умершего; его бывшая жена после его смерти сказала ей по телефону: «Какой ужасный год, сперва умерла принцесса Диана, а теперь еще и С.». Согласна, было бы несправедливо требовать от людей повышенной меры тактичности и вкуса, да я и не требую (и от себя самой – тоже).
Когда умерла собака оплакивателей собора Нотр-Дам, я им очень сочувствовала. Со времени смерти Олега любое сообщение о разрушении неорганической материи в моем представлении блекнет перед лицом органической смерти.
Я не могу вспомнить, кто спросил, кто более велик: Пракситель, изваявший Афродиту Книдскую, или гетера Фрина, послужившая моделью для статуи. Фрина умерла, а статуя все еще существует, пусть лишь в виде копий и изображений (воспроизводимость произведений искусства так же стара, как само искусство). Фрина была дыханием, и грацией, и дерзостью, и смертностью, и лукавством, и вожделением, и алчностью, и силой красоты. Чем была бы мраморная Афродита без Фрины? Но чем была бы Фрина без Праксителя? И чем был бы Пракситель без мраморной Афродиты и без Фрины?
Знаменитая работа Феликса Гонзалес-Торреса: куча леденцов в пестрых обертках, которая весит столько, сколько весил его умерший друг. Публику поощряют к тому, чтобы взять себе сколько-то леденцов, смотрители зала заменяют их новыми. Это – попытка соединить смертное тело («Фрина») с бессмертным искусством («Афродита»).
Такое удаление и замещение: дыхание.
Возможно, эта работа – заключительное звено того ряда, который начался с «Фонтана» Марселя Дюшана. Экзистенциальное отчаяние, исток дадаистского искусства и всего XX столетия, базируется на старом противостоянии с
Работы Гонзалес-Торреса трогают меня, как редко что-то еще, кроме текстов. Они, правда, в определенном смысле и являются вербальным искусством – созданным на языке, который мы лишь предчувствуем.
Я не могу найти источник еще одного высказывания, помню лишь, что оно принадлежит Оскару Уайльду: «Как ничтожны все герои „Илиады“ в сравнении с Гомером, который их воспел». Раньше этот афоризм восхищал меня. Теперь – нет. Весь Нотр-Дам – ничто по сравнению с одной-единственной смертной жизнью.
Технический прогресс продвинулся так далеко, что мы наблюдаем войну, разрушения и смерть в режиме реального времени. Покрытые копотью стены разбомбленных домов. Фотографии без людей, фотографии с ранеными, фотографии с трупами, фотографии с домашними животными, потерявшими крышу над головой.
На этих фотографиях органическая и неорганическая смерть слились воедино. Афродита, Фрина и Пракситель – сегодня это закопченные стены украинских городов и кошки с очеловеченными безумными глазами.
26 июня
Ролан Барт: «Ф. В. уничтожен мучительной любовью. <…> При этом он никого не потерял: человек, которого он любит, жив. <…> Я слушаю его так <…>, как если бы со мной произошло нечто
Я слушала сетования друзей Олега в связи с собором Нотр-Дам с такими же чувствами.