Со времени основания Петербурга в 1703 году в нем присутствует смерть. Она была, вероятно, первым буквенным знаком «петербургского текста». Сперва существовавшего как фольклор. Насильственное превращение северной болотистой местности в роскошный европейский город вызывало сильную негативную реакцию со стороны народа (народов, населявших эту местность) и тех представителей знати, которые были приверженцами старых русских обычаев: основатель города, Петр I (называвший этот город «мой парадиз»), предстает как инфернальная фигура, а город – как прóклятый еще в колыбели. Позже петербургский текст превратил парадизный ад Петра в адский парадиз поэтов. Реки и улицы города расплываются в остзейском тумане, где их имена смешиваются с другими потусторонними реками: в Литейном проспекте слышится призвук Леты, река Фонтанка имеет в своем названии тот же корень, от которого образовано название кладбища Фонтанелле в Неаполе.
Петербург и Неаполь: северные и южные ворота в потусторонний мир.
Ульрих ван Лойен в своей антропологической энциклопедии неаполитанских культов («Подземный мир Неаполя. О возможности существования города») говорит о «единстве живых и умерших в кризисные времена»; он рассказывает, что крипта с анонимными мощами в одной из неаполитанских церквей во время Второй мировой войны использовалась при воздушных налетах как бомбоубежище, и добавляет, что это вовсе не какая-то южноевропейская особенность, – напоминает о помещении реликвария кельнского монастыря Святой Урсулы, где люди «так же находили убежище во время воздушных налетов». Много лет назад одна из наших первых франкфуртских знакомых, писательница Хельга Хойбах, рассказала нам похожую историю: франкфуртцы во время бомбежек приходили на старое еврейское кладбище, считая его защищенным пространством, потому что существовало народное поверье, что ни одна бомба туда не упадет (и действительно, ни одна не упала).
Олег написал книгу «Франкфуртский бык» – о быке, который в Средние века жил на старом франкфуртском еврейском кладбище (история эта базируется на старых хрониках). Но в книге Олега бык живет еще очень долго после завершения Средних веков; он становится очевидцем того, как в эпоху нацизма с кладбища забирают надгробия, чтобы использовать их на строительстве дорог, как после войны их возвращают обратно и снова устанавливают (неизвестно, какой камень над каким мертвецом). И как франкфуртские дамы и господа ищут у него защиты:
«Пошатнется светящийся скелет Варфоломея с имперской луной за продольной решеткою левых ребер. В крошащихся подвалах и в заклеенных бумагой комнатах завздрагивают, задыхаясь, жители. Но у меня в раскорчеванном саду сутулые тени в кочевничьих лисьих шапках и выпяченные, пушистощекие в трубных цилиндрах смешаются с сухопарыми господами под синусоидальными тульями высоко задранных черных фуражек. Сине-бело мерцающие кокарды и дорогим целлулоидом черносверкающие козырьки. Тускло-алые повязки на рукавах. Их женщины с волосяными запятыми, выклеенными на скулу из-под круглых шапочек с дроблено сверкающими брошами (чьи тени дымятся тут же рядом – на шалях и корсажах полурастворенных в лиственном дребезге дам). Их гладкоголовые детки с мускулистыми коленками (проходящие сквозь неподвижные тени других детей). Что ж, не так это глупо, не так глупо, господа, – ни одной разрывающейся звезды не упадет сюда, в сад, где днем и ночью, тяжело припадая, все кружится и кружится франкфуртский бык».
16 августа. Эденкобен
17 августа
Канетти: «Влюбленность романтиков в смерть внушает мне отвращение. Они ведут себя так, как если бы их смерть была чем-то особенным». Это несправедливо, это не
19 августа
Необходимость (добровольно избранная) жить дальше. В конце пути я смогу сказать: это было трудно, но я не сдалась. Я с этим справилась (с чем справилась? …
Я веду себя так, как если бы была нормальным человеком. Я к таким не отношусь. А бывают ли такие?
Можно научиться жить с этим. Как Олегу пришлось научиться жить со своей болезнью. Она не только мучила его, она была всем видна: его кожа. Как неуверенно чувствует себя человек, если его подводит защитный покров. Траур – не болезнь. И его не увидишь.
27 августа
Научиться жить с трауром не значит привыкнуть к нему. Привыкнуть к нему значило бы жить со шрамом. Я живу с раной. Рана – это отверстие в то пространство, где, как мы предполагаем, пребывают наши умершие (Орфей). Шрам – это навсегда закрытая дверь (Идзанаги).
4 сентября