Эдгар Аллан По будто бы собирался отправиться в Грецию, чтобы принять участие в освободительной борьбе греков, что было бы очевидным подражанием главному кумиру романтиков той эпохи, лорду Байрону. Именно поэтому эта история принимает другой оборот. В своем эссе «The Philosophy of Composition» По отмечает, что оригинальность «требует не столько изобретательности, сколько отбрасывания [банального]» (хорошее указание относительно поэтического ремесла). Так что он отбрасывает эпигональную байроническую Грецию и меняет конечный пункт своего воображаемого путешествия на Петербург: он будто бы так и не добрался до Греции, зато его занесло в Петербург, где он потерял свой паспорт и выбраться из этого бедственного положения ему помог американский консул.
Если это просто выдуманная Эдгаром По история – тем лучше. По, значит, почувствовал, несмотря на гигантскую пространственную и языковую отдаленность, насколько мог быть ему «к лицу» этот город, а он – этому городу. Я, впрочем, предполагаю, что он действительно побывал в Греции, но утаил это из вышеупомянутых эстетических соображений. Воля любого романтического поэта осуществляет себя в противоборстве с фактами.
В самом знаменитом стихотворении Эдгара По ворон залетает в комнату, садится на бюст богини Паллады, отвечает на вопросы рассказчика, включая вопрос о его будущей встрече с умершей возлюбленной, словом «Никогда», “Nevermore!”, и, кажется, остается с ним навсегда.
Это – позднее стихотворение По. Но даже самые ранние его стихи в неменьшей степени одержимы смертью и населены умершими, которые ведут свое сумеречное существование в ландшафтах между мирами где-то поблизости от нас.
Как это ни глупо, поэты должны не только писать стихи, но еще и как-то жить. То самое, что он пытался заклясть в своей поэзии, позже настигло его. Случайность? Предчувствие? Пророческий дар? Ясно, что такого рода констелляция представляет собой романтический идеал и может подвергаться осмеянию: «Романтическое – это не естественное, первозданное, а производное, преднамеренно искомое, возвеличенное, преувеличенное, странное, доведенное до нелепости и карикатурности» (Гёте).
Может, и так. Человек так же мало может выбирать, каким способом ему писать, как не может выбрать себе судьбу. Человек не выбирает себе смерть любимой женщины. Смерть любимой женщины выбирает его (Гёте такая судьба тоже не пощадила, отмежевание от романтической зачарованности смертью ему не помогло).
«Ворона» Эдгар По сочинил
Позже он расскажет одному другу, что его жена несколько раз уже почти умирала и он терял всякую надежду, но потом ей опять становилось лучше и он снова начинал надеяться. В какой-то момент человек начинает верить, что так может продолжаться и дальше. Но потом приходит смерть, и человек оказывается не готовым к этому, обманутым судьбой. Ничто не помогает. «Ничто» и «Никогда» – двое комиков-эксцентриков с садистическими наклонностями, которые в искусстве XX века были названы по именам.
Эдгар По старался жить дальше. В эти чуть больше, чем два с половиной года, на которые он пережил Вирджинию, он снова и снова влюблялся и даже дважды заключал помолвку. Сочетание гиперчувствительности влюбленного и гипочувствительности пребывающего в трауре оказывало разрушительное воздействие на его психику. Он пил. Был подвержен депрессиям. Тосковал. Хотел победить свою тоску. Продолжал писать. Умер.
Подлинное событие в «Вороне» – не то, что ворон прилетел, не то, что он сидит на бюсте Паллады, не то, что говорит «Nevermore», а что ворон остался с ним навсегда, как и смерть.
Но вернемся к Петербургу. Что важнее – поэзия, которая касается всех, или жизнь одного поэта, остающаяся его интимным делом? (Что важнее – «Гимны» Новалиса или его вторая помолвка, заключенная после смерти Софи? Между прочим, Вирджинии было тринадцать лет, когда Эдгар По женился на ней, и Софи к моменту ее помолвки с Новалисом было почти тринадцать.)