Как бы то ни было: представим, что мы в Петербурге. В конце 1820-х годов. Эдгару По около двадцати лет, Александру Пушкину около тридцати. Знаменитому русскому формалисту Юрию Тынянову (1894–1943) пришла в голову мысль дать им возможность встретиться, но от этого замысла, к сожалению, сохранились только короткая запись и устные свидетельства: Петербург, конец 1820-х годов. Снежная ночь. Пушкин в одной ресторации наблюдает за большеглазым молодым человеком, который много пьет и бормочет что-то ритмизованное: прислушавшись внимательнее, можно распознать английские стихи. Вокруг этих двоих возникает какая-то заварушка, кто-то кричит, кто-то кому-то угрожает, мелькают какие-то женщины и гусары, появляется полиция; молодой человек, который уже пьян и не говорит по-русски, попадает в трудное положение, выпутаться из которого ему помогает Пушкин. Оба чувствуют большую симпатию друг к другу. «У Пушкина возникает непреодолимое желание протянуть ему руку. Но юноша смотрит на незнакомца почти презрительно и произносит сквозь зубы: „У вас негритянская синева под ногтями…“».
Предположительно Тынянов вдохновился словами Владимира Маяковского о США: «Ведь Пушкина не пустили бы ни в одну порядочную гостиницу в Нью-Йорке. Ведь у Пушкина курчавые волосы и негритянская синева под ногтями». Воображаемая встреча Пушкина и Эдгара По произошла за сто лет до появления этого бонмо. Негритянская синева под ногтями, что это должно значить? Распознал бы ее По у Пушкина, как антисемиты распознают «еврейские» черты лица? Было ли это для По значимо? Узнáем ли мы об этом? Nevermore!
Олег Юрьев
(I, 2011)
Таков тот Петербург, куда возвращаются, после того как умрут, все петербуржцы.
1 ноября
Если смотреть извне, то траур – это аномалия, которую нужно преодолеть, чтобы пребывающие в трауре не смущали других людей. Если же смотреть изнутри, то траур – такая аномалия, благодаря которой становится возможным некое пространство, общее для тебя и умершего. Другие люди дают советы, пребывающие в трауре ощущают себя непонятыми.
Советы:
Один из друзей спросил меня, не хочу ли я опять перебраться в Россию. После того как я больше половины жизни провела в Германии и все мое профессиональное и человеческое окружение сосредоточено здесь. Здесь были прожиты двадцать семь из тридцати семи лет с Олегом.
Осторожное подталкивание к новому партнерству.
Барнс: «Самые бесцеремонные потом спрашивают: „Никого себе не нашел?“ Как будто это обязательное и очевидное решение. <…>…другие хранят преданность тому супружескому союзу, которого больше нет, – для этих „найти кого-нибудь“ звучит едва ли не оскорблением».
Некоторые советуют мне обзавестись домашним животным. Видимо, не только я сталкиваюсь с такой странной идеей. Даже Барнс, обладающий утонченным британским чувством юмора, нашел на нее лишь относительно остроумный ответ: «Мне рекомендовали взять собаку. Я саркастически замечал, что собака – не вполне равноценная замена жене».
Нет, конечно. Как и новое партнерство. Есть много людей, которые в новом счастливом союзе продолжают жить со своим трауром. Как и родители, потерявшие детей, живут со своим трауром даже в том случае, если у них есть другие дети.
Сами пребывающие в трауре, если встречаются с другими пребывающими в трауре, ведут себя точно так же неуклюже и бестактно.
2 ноября
Шопенгауэр: «Ибо неопровержимо верно, что небытие после смерти не может быть отлично от небытия перед рождением и, следовательно, не более горестно».
Не так уж это «неопровержимо верно». Вполне можно предположить, что это неведомое, бывшее до рождения, – не то же самое, что будет после смерти.
Возможно, невинность невежества относительно того, чтó такое жизнь, уже не восстановима.
Я прожила девятнадцать лет
3 ноября
Хорхе Луис Борхес сказал в своей лекции «Бессмертие», что личное бессмертие его не интересует; что он, в отличие от Мигеля де Унамуно, который и в потустороннем мире хотел бы остаться доном Мигелем де Унамуно, не хотел бы остаться Борхесом – он, дескать, быть Борхесом устал.